История жизни этого человека напоминает роман. Вот только жанр определить трудно: иной раз кажется, что это популярный в XIX веке "роман воспитания", иногда - героическая комедия, но чаще всего все-таки военно-историческая или даже приключенческая эпопея. Что неудивительно: в течение десятков лет герой нашего сегодняшнего очерка носил погоны - от солдатских до генеральских. А еще был он военным журналистом, ученым, правозащитником (как его назвали бы в наши дни). В конце жизни стал пламенным сионистом. Правда, до образования Государства Израиль не дожил каких-нибудь шесть-семь лет.

Его звали Михаил Грулев, и был он российским евреем, родившимся в типичной для черты оседлости семье 20 августа 1857 года. Местом рождения был город Режица Витебской губернии, затем семья переехала в Себеж. Мальчик получил поначалу традиционное еврейское образование, затем учился в Себежском реальном училище. Как известно, эти учебные заведения отличались от классических гимназий тем, что в них уделялось больше внимания естественным наукам и меньше - латыни и древнегреческому. Но даже тот факт, что еврейский юноша окончил русское учебное заведение, не был по тем временам - либеральным временам Александра II - чем-то из ряда вон выходящим. А вот дальнейшая жизнь Михаила Грулева столь резко отличалась от жизни его ровесников-соплеменников, что отсюда-то и вырастает приключенческий роман.

Оказалось, что юноша мечтает о военной карьере. Откуда подобные мечтания у еврея черты оседлости? Сам Грулев полушутя утверждал в биографических заметках - от фамилии. Фамилию "Грулев" принял его отец, и была это фамилия какого-то русского офицера.

Вполне возможно, во всяком случае, сходную по звучанию фамилию - Хрулев - носил знаменитый генерал, один из героев Севастопольской эпопеи, завершившейся всего за год до рождения нашего героя. Так или иначе, но Михаил Грулев подает бумаги для поступления на военную службу вольноопределяющимся - сначала в Царицынский полк, а затем, получив отказ, связанный с вероисповеданием, в Красноярский, куда и был зачислен в 1878 году. Через год, получив унтер-офицерский чин, он держит вступительные экзамены в Варшавское юнкерское училище. До того он уже дважды пытался поступить на учебу, но иудейское вероисповедание сводило все попытки на нет.

В Варшавском училище, похоже, поначалу вообще не обратили внимания на эту графу – перед вступительной комиссией предстал исполнительный, дисциплинированный и знающий унтер, к тому же прекрасно аттестованный ротным командиром. Сам же он, наученный горьким опытом предшествующих неудач, попросту скрыл это пятно... Конечно, это было наивно. Экзамены Грулев выдержал прекрасно, но когда дошла пора до зачисления, факт еврейского происхождения всплыл немедленно. Ему было предложено либо забрать документы (в третий раз!), либо принять православие. И по совету своего ротного Грулев в конце концов решил креститься. Нельзя сказать, что решение далось ему легко: в своей книге "Записки генерала-еврея" он описывает, как, уже приняв решение, всю ночь накануне крещения он не спал, ходил по городу, пытаясь убедить себя в том, что поступает правильно. Даже направляясь утром в церковь, Михаил Грулев еще не преодолел своих сомнений. Так или иначе, но молодой еврей стал православным. Отныне перед ним открывались все возможности для успешной военной карьеры, о которой он так долго мечтал: способностей и образованности было не занимать, а единственное препятствие - происхождение - теперь уже не являлось таковым.

Решение наверняка далось бы ему тяжелее, если бы близкие родственники повели себя иначе. Обычно в еврейских семьях перемена религии приравнивалась к смерти человека - по крестившимся даже сидели шиву, как по умершим. Судя по некоторым событиям более позднего времени, родные Грулева, хотя и очень болезненно переживали его поступок, от него не отвернулись: Грулев, в частности, продолжал поддерживать тесные отношения со своим братом и его семьей и даже встречался с ними (мы еще расскажем чуть ниже об одной из этих встреч). Мне кажется, что именно сохранение теплых отношений с близкими помогло Грулеву ощущать себя принадлежащим еврейскому миру - в отличие от многих других офицеров и генералов еврейского происхождения царской русской армии, которые еврейскими проблемами не интересовались (например, генералы Романовский, Алексеев и некоторые другие): для них крещение означало полный отказ от прежней жизни.

В 1882 году Михаил Владимирович Грулев получил первый офицерский чин (он был выпущен в свой же родной Красноярский полк), а через три года строевой службы поступил в академию Генерального штаба - случай уникальный в истории полка. Академия была окончена успешно, выпускной балл лишь чуть-чуть не дотягивал до первого. В этом "чуть-чуть" Грулев впоследствии винил одного из профессоров академии, полковника Кублицкого. Мы уже упоминали об отношении нашего героя с братом и семьей. Однажды Михаил узнал, что брат с женой приехали в Павловск, и пригласил их на концерт. В фойе во время антракта столичная публика с изрядным недоумением наблюдала за оживленной беседой молодого офицера с еврейской парой - тоже молодой. Беседа, разумеется, велась на идише. Полковник Кублицкий, также ставший свидетелем описанной сцены и бывший ярым антисемитом, начал придираться к своему слушателю. Карьеру ему он не испортил, но крови попил изрядно, если спустя сорок лет в своих мемуарах Михаил Грулев с такими подробностями вспоминает об этой истории.

После окончания академии Генштаба с блестящими аттестациями М.В.Грулев направляется штаб-офицером в Забайкалье. Здесь помимо военных он впервые демонстрирует и свои научные способности - в 1892 году выходят книги "Забайкалье. Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестанским военным округом" и "Аму-Дарья. Очерки Бухары и Туркмении", написанные поручиком Грулевым и не утратившие своей ценности и в наши дни. Сам он писал о том периоде своей жизни так: "Пришлось мне частью по служебным поручениям, иногда по собственным побуждениям или попутно исколесить из конца в конец всю Сибирь на лошадях четыре раза, да по железной дороге два раза; пешком и верхом пробираться по непроходимым тайгам Забайкалья, Приамурья и побережьям Великого океана; переваливать верхом и пешком через высочайшие вершины Памирских и Кашгарских гор; подолгу бродить в безжизненных пустынях туркменских и закаспийских и побывать во многих трущобах Кавказа... Удалось мне совершить путешествие кругосветное и вокруг материка Азии, побывать в Индии, Египте, Китае, Японии, Америке, Аравии и почти во всех государствах Западной Европы; во главе особой научной экспедиции мне пришлось исследовать Маньчжурию и первым на пароходе бороздить воды реки Сунгари..." Кстати говоря, именно Грулев во время своих экспедиций выбрал место для строительства города Харбин. К этому же времени относится и начало его журналистской деятельности, впоследствии не раз становившейся причиной гнева высокого начальства.

К началу русско-японской войны, в которой с наибольшей полнотой раскрылись военные таланты Грулева, он был полковником, командиром 11-го пехотного полка (затем - бригады и дивизии). Здесь он участвовал во многих сражениях и боевых операциях, заслужил множество наград - чуть ли не все русские ордена к тому времени украшали его грудь (за исключением разве что ордена св. Георгия - не путать с Георгиевским крестом!). Вообще героизм еврейских воинов русской армии в годы русско-японской войны заслуживает отдельного исследования - конечно, имя Иосифа Трумпельдора, полного георгиевского кавалера, широко известно, но он был не единственным евреем - героем той войны.

И не менее интересной (если только такое слово уместно в данном случае) представляется мне оценка их морального состояния: ведь именно эти годы характеризовались особым размахом еврейских погромов в европейской части России. Одновременно газеты полнились открытыми обвинениями евреев как предателей, из-за которых Россия проиграла Японии. Каково было читать это евреям - от солдата до генерала, - героически сражавшимся на Дальнем Востоке: в Порт-Артуре, как унтер-офицер Трумпельдор, или у реки Шахе, где пришлось командовать войсками генералу Грулеву?.. Вот как об этом пишет сам Грулев: "Когда пришли известия о чудовищных одесских погромах, организованных при содействии властей и сопровождавшихся прямо скотскими зверствами, на меня напало смертельное уныние... Мне наивно думалось, что государь поверит своему боевому офицеру, тоже еврею, удостоенному всеми боевыми отличиями и честно исполнившему свой долг... Только став ближе к этому роковому вопросу, я убедился в моем наивном заблуждении... Я ближе разобрался в том, что такое Николай II в еврейском вопросе..." Грулев все-таки решился на аудиенции у императора заговорить о тяжелом положении солдат-евреев. И получил царский ответ: "Грулев, никогда не говори мне о евреях!"

Однажды он получил письмо от солдата, которому ампутировали обе руки. Солдат открыл питейное заведение, но, оказывается, "евреям нельзя". Грулев обращается к министру финансов, тот разрешает, но акцизный чиновник снова его закрыл: "жидам нельзя". "Таков дух времени", - замечает Грулев. В Петербурге - ярмарка в помощь раненым. "На одних носилках, - вспоминает генерал, - случайно оказался калека из моего полка, который, узнав меня, разрыдался... Он еврей, единственный сын у матери-вдовы", она приехала, чтобы увидеть его, которого считала погибшим. "И эту мать накануне выслали из Петербурга как не имеющую права жительства - не позволили хоть неделю побыть с сыном". Глядя на плакавшего солдата, расплакалась фрейлина двора, требуя от Грулева"сделать что-нибудь" для несчастного. "Тут уж я сам, чтобы не разрыдаться, стремительно убежал от торжественного праздника... мерзости и людской несправедливости".

После заключения мира с Японией Грулев работал в военно-исторической комиссии Генерального штаба над историей этой войны. К тому времени он стал генерал-майором, перевел и издал труды ряда иностранных авторов о русско-японской войне, опубликовал свой двухтомник "В штабах и на полях Дальнего Востока". Одновременно расширилась его журналистская деятельность - он активно сотрудничал с русской либеральной периодикой того времени, выступив с целой серией острополемических статей под общим названием "Вопросы национальные и вероисповедальные". Эти статьи, в которых Грулев показывал дискриминацию офицеров польского происхождения, издевательства над солдатами-евреями, вызвали гнев высочайшего начальства. Особо скандальными виделись статьи о деле Дрейфуса и об убийстве в 1897 году редактора газеты "Русский Туркестан" Сморгунера казачьим полковником Сташевским.

Вольнодумного генерала предупредили, что могут отправить в отставку без пенсии. Тогда он попросился в строй. В 1910 году он получил последнее в своей карьере назначение - стал начальником штаба Брест-Литовской крепости. Но и здесь пробыл всего два года - он не мог мириться с тем, что от него требуют политических доносов на собственных подчиненных - поляков и латышей, что требуют относиться к евреям как к потенциальным предателям и вражеским шпионам. Грулев вновь выступает с резкими статьями в печати, одновременно направляя ненадлежащего тона доклады военному министру Сухомлинову. И вновь ему угрожают отставкой. Грулев решает выйти в отставку сам, хотя добровольное расставание с армией, которой он отдал всю свою жизнь, перенес тяжело. В 1912 году генерал-лейтенант М.В.Грулев, кавалер почти всех боевых орденов Российской империи (как мы уже говорили выше, исключение составил только орден Св. Георгия, который ему прочили одновременно с должностью генерал-квартирмейстера в Генеральном штабе и за который он "хлопотать отказался"), вышел в отставку.

Далее была гражданская жизнь, сотрудничество с газетой "Русская речь" в годы Первой мировой войны, затем эмиграция во Францию, знакомство с сионизмом и горячая к нему симпатия, выразившаяся среди прочего и в том, что весь доход от последней своей книги "Записки генерала-еврея" Грулев передал в фонд "Керен кайемет ле-Исраэль".

Михаил Владимирович Грулев умер в начале сороковых годов (точная дата неизвестна) в Ницце, на юге Франции. Во всяком случае, это произошло до 1942 года, когда немцы оккупировали так называемую неоккупированную зону, контролировавшуюся правительством Виши. Иначе, по всей видимости, местом смерти старого генерала могли стать Берген-Бельзен или Терезиенштадт - именно в эти лагеря отправляли французских евреев с 1942 года. От расового антисемитизма нацистов его бы уже не спасло вероисповедание.

Жизнь его была достаточно трагична. Ни крещение, ни военная доблесть, ни таланты стратега и ученого не спасали его от нападок. До первого генеральского звания Грулев шел ни много ни мало двадцать четыре года - срок чрезвычайно затянутый, если принимать во внимание послужной список и прекрасные отзывы. Подтверждением его истинного места среди русских стратегов стал тот, например, факт, что именно мнение Грулева было принято царем при определении позиции России в связи с англо-бурской войной (дело в том, что Германия в это время активно подталкивала Россию к военному вторжению последней в английские владения на Востоке - Афганистан и Индию). Грулев тогда аргументированно и детально проанализировал последствия этой операции для России и региона в целом.

Тем не менее конфликты с высшим начальством - включая военного министра и самого императора – преследовали его до 1912 года, до выхода в отставку. А вскоре - эмиграция, жизнь в лишениях, в конце концов - смерть в начале страшной войны, когда, казалось, старой Европе наступил конец...

Впрочем, от антисемитов нет ему покоя и после смерти. Казалось бы: ну что нынешним русским наследникам "черной сотни" до отставного генерала, скончавшегося более 60 лет назад, а до того верой и правдой много лет служившего царю и отечеству? Но нет, то и дело на страницах изданий соответствующего толка появляются язвительные замечания по поводу "этнического еврея", осмеливающегося критически отзываться в своих записках о государе-императоре, о национальной политике старой русской армии и высказывать либеральные взгляды по различным вопросам!