Доводилось ли вам слышать о существовании обработки детской оперы Сергея Прокофьева «Петя и волк» для клезмерского ансамбля? По-еврейски вышел не традиционный враг русского крестьянина – волк, а свинья, толстый кабан – некошерный злодей и проходимец Хозир (свинья, евр.). Произведение так и назвали «Пинхас и Хозир». Текст на идише создал Морис Сендак, описавший Хозира, как жирного, щетинистого и всегда отвратительного злодея. И бывший мальчик Петя, а ныне Пинхас, становится героем.
Написанная в 30-е годы в Москве опера ставила, помимо прочего, задачу ознакомления детей с различными музыкальными инструментами. Клезмеры следовали этой традиции – мотив Пинхаса ведет разумеется кларнет, мотив кабана-Хозира – вместе труба и тромбон. Другие персонажи представлены тоже: утка – тромбон, птичка – пианино и кот – необычным для клезмерского состава банджо. Музыка, иногда мягкая, приторно-сладкая, иногда резко-жесткая, чем-то напоминает традиционный кисло-сладкий вкус кухни европейских евреев.
Образ свиньи разными путями постепенно возвращается в еврейскую культуру. Надо сказать, что этот образ вовсе не чужой там, и далеко не всегда был отрицательным. Разведение свиней стало образом и метафорой целой героической эпохи еврейской литературы и истории. В 1928 году Авраам Каган публикует рассказ «Свинья». Местечковый еврей Йойлик переезжает из разрушающегося и нищающего местечка в сельскохозяйственное поселение и местное отделение Агро-Джойнта дает ему в хозяйство свинью на разведение. Дело происходит в канун Судного дня, и Йойлик вместе с другими стариками постится и молится в миньяне, в то время, как молодые поселенцы и женщины продолжают работать. Йойлик пытается сосредоточиться на молитве, но голова его занята иным. Мысли о свинье не покидают его. Йойлик знает, что животное останется голодным, что его консервативная и упрямая жена недовольна подарком Джойнта. Она возмущена явной нелепицей – содержать свинью в еврейском доме.
Возвращаясь после вечерних бдений в синагоге в Йом-Киппур, Йойлик первым делом кормит свинью. Даже жена смягчается перед неоспоримыми аргументами Йойлика. Действие могло происходить в еврейском сельскохозяйственном поселении где угодно – в сионистском кибуце, в бундовской колонии в Аргентине или Восточной Европе и, разумеется, в Биробиджане, в автономных еврейских районах Калининдорф, Сталиндорф и Новый Златополь в Украине, Фрейдорф в Крыму. Там свиноводство и разведение другого некошерного животного – кролика – становилось символом нового еврея. Рассказ Кагана стал программным и даже распространялся в качестве пропагандистской брошюры.
Писатель Ицхак Башевис-Зингер подчеркнул в своей Нобелевской речи, что идиш – язык, не имеющий слов для армии и войны. Доктор Геннадий Эйстрах из Нью-Йоркского университета рассказывает, что для идиша в новинку были термины свиноводства тоже. Спорили о том, как сказать на идише «опороситься», – опоросен зих или опхазэрн зих, а «свиноматка» – хазер-мутер или мутер-хазер? Впрочем, набожные евреи тогда воспринимали враждебно не только свиноводство, но и само занятие сельским хозяйством. В романе «Еврейский крестьянин» (1894) Мордке Спектор приводит типичное высказывание, что для еврея «стать крестьянином так же плохо, как и выкрестом». В поэме «Хлеб» (1926) еврейского пролетарского поэта Изи Харика главного героя называют антисемитом за то, что он призывает евреев переехать из местечка в коллективное сельскохозяйственное поселение, созданное в помещичьей усадьбе. Поэма эта изучалась в еврейских школах, причем педагогам в местечках настоятельно рекомендовалось проводить экскурсии в соседние коллективные хозяйства, чтоб своими глазами убедиться в счастливой жизни бывших деклассированных элементов – неоднократно описанных люфтменчей – людей воздуха (термин сиониста Макса Нордау).
D 20-30 гг. еврейские массы лишились, а зачастую и сознательно отказались от преемственности культурной традиции, остались без учителей и без наследия старшего поколения. Загнивающее и экономически несостоятельное местечко не могло привлечь симпатий молодых, перед которыми социализм, сионизм или коммунизм, казалось, открывали безбрежные горизонты. Даже интеллектуальная еврейская элита в Советской России не захотела, а часто и не могла иметь никаких корней. Традиционные центры дореволюционной еврейской литературной и культурной жизни, находившиеся в Варшаве и Вильно, отошли к Польше. Маститые еврейские авторы к тому времени умерли или уехали в эмиграцию. На пустую авансцену вышли молодые авторы, не печатавшиеся до революции, – Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лейб Квитко и, наверное, наиболее гениальный и виртуозный из них Ицик Фефер. Они быстро превратились в наставников целого поколения еврейских литераторов. Более старшие Дер Нистер и Давид Бергельсон, печатавшиеся до революции, рассматривались ими, как наставники, а погибший революционный поэт Ошер Шварцман был провозглашен основателем советской еврейской литературы. Как и другие пролетарские литературы, евреи взяли себе в предшественники недавно умершего земляка Шолом-Алейхема. В сионистских и бундовских кругах происходили аналогичные процессы. Молодые литераторы искренне поверили в новую жизнь, в новые горизонты и охотно отбрасывали старые вещи, казавшиеся им мертвыми.
«Если еврей удовлетворяет свои культурные надобности по-еврейски, читает еврейские газеты, еврейские книги, ходит на еврейские лекции, если еврейский учитель обсуждает еврейские и мировые проблемы на еврейском языке, слушают радио по-еврейски, посылают своих детей в современные светские еврейские школы, то они, несомненно, евреи и принадлежат к еврейскому народу». Текст этот взят не из современной сионистской брошюры, а написан идишским некоммунистическим гуру Хаимом Житловским на идише. Естественно, еврейским языком автор считает идиш. Новая жизнь несла новые слова и понятия. Эйстрах приводит целый список новых слов – шабесник, пейсаховник, йомкиперник. Так назывались выходные дни, хорошо передававшие иконоборческий характер новой жизни. Программа социалистического преобразования советского еврейства Центрального Бюро Еврейской Секции Коммунистической партии большевиков, написанное в 1926 году бывшей видной деятельницей Бунда Малкой (Эсфирь) Фрумкин, мало отличалась от подобных сионистских проектов. Сами евреи активно превращали синагоги в клубы, библиотеки, магазины, кинотеатры, спортзалы. Молодые коммунисты, как и молодые киббуцники или бундисты, писали свои пасхальные предания Агадот, лепили свои идеалы с европейских фермеров, создавали новые обряды, как ройтер брис (красное обрезание), куда приглашали и своих нееврейских товарищей. Интересно, что от обрезания тогда еще никто не отказывался, ни в самых атеистических кибуцах, ни в евсекциях, ни даже евреи, почитавшие себя шабес-гоями.
Писавший по-русски прозаик Давид Хаит посвятил документальный очерк еврейской колонизации Биробиджана в середине 30-х годов, рассказу о том, как еврейские колонисты были удивлены появлению в их краях общины русских субботников. В знак гостеприимства еврейские колонисты предложили соседям свои услуги в качестве шабес-гоев, для выполнения работ, которые еврейская традиция запрещает евреям производить в субботу, например, тушить в доме печь. В Израиле тоже рассказыdf.n о том, как еврейские поселенцы освобождали русских сектантов-субботников от необходимости нарушать субботу. Свиноводство становилось одним из символов новой еврейской жизни. В подмандатной Палестине, где местное население издавна неодобрительно смотрело на разведение свиней, лишь несколько кибуцев создали свиноводческие фермы, как процветающий поныне кибуц Мизра. По экономическим причинам не нашло распространения свиноводство и в пампасах Аргентины, где издавна разводили крупный рогатый скот. Зато в Советской России, особенно в Крыму, свиноводство стало одним из главных хозяйственных промыслов еврейских поселений, причем не только коммунистических. Сионисты-халуцим тоже активно разводили там свиней. В Крыму действовало несколько сионистских сельскохозяйственных ферм, готовивших молодежь к алие в Палестину. Свиноводство было главным промыслом в крупнейшей сионистской ферме, носившей имя Тель-Хай в честь Иосифа Трумпельдора, командира еврейской самообороны ХаХалуц, трагически погибшего в одноименном поселении в Галилее.
В 1930 году еврейские коллективные хозяйства в Крыму держали свыше 7 тысяч голов свиней. Об успехах свиноводства гордо докладывали в 1938 году еврейские колхозы Украины. Известный идишский писатель Исроэл-Йегошуа Зингер, брат нобелевского лауреата Башвиса-Зингера посетил в 1926 году СССР и описал свои впечатления о посещении еврейских коллективных хозяйств в Крыму. Зингер называет успехи халуцим из Тель-Хай в свиноводстве наиболее впечатляющими из всех достижений.
Показательна ситуация, нарисованная в драме Владимира Билль-Белоцерковского «Пограничники». Враги-диверсанты захватили еврея-пограничника Когана. Белогвардейский капитан на допросе спрашивает Когана, еврей ли тот. «Да, – отвечает Коган, – еврей страны советов!». Дальше Коган гордо говорит, что «капиталистические евреи может и не хуже, но испорченней». Капитан спрашивает, ест ли Коган свинину. «Спроси моего отца, – отвечает пограничник, и на недоуменный вопрос капитана гордо заявляет, – Мой отец – лучший свиновод Биробиджана!»
Замечательный поэт Лейб Квитко тоже присоединил свой голос к кампании. Его поэма «Хазерлех» (Поросята), строчку из которой мы вынесли в заглавие, написанная в 1935 году, вышла в Одессе и разошлась огромными тиражами для того времени по-русски, по-украински, по-немецки и, разумеется, на идише. На украинский язык поэму перевел тогдашний первый заместитель председателя Союза писателей Украины Иван (Израиль) Кулик, а на русский – маститый Сергей Михалков. Разумеется, в свиноводстве видели не только и не столько экономический аспект, но и идеологическое достижение социальной инженерии. Старый ветеринар Шолом Янкелевич Турбовский, один из активистов еврейского колхозного движения на Украине, с гордостью вспоминал о своей молодости и мечтал уехать в Израиль, где он надеялся увидеть осуществленные идеалы своей молодости.
Геннадий Эйстрах отмечает, что в том же Крыму, рядом с евреями жили татары-мусульмане, среди которых Советская власть не слишком активно внедряла новую жизнь, а тем более свиноводство. Советская власть мирилась и с высокой неграмотностью в мусульманских общинах и с тем, что даже среди членов партии было много набожных мусульман, соблюдавших заветы Корана. Вместе с тем советская власть без колебаний латинизировала, а затем русифицировала алфавиты мусульманских народов, не посягая на еврейский алфавит, понимая, что евреи встретили бы такое посягательство, как культурную катастрофу. Не надо забывать, что речь идет о социалистическом реализме, заведомо призванном не изображать действительность, а показывать, какой она должна быть. Еврейские советские писатели, которых вместе со всеми советскими писателями Сталин назначил «инженерами человеческих душ», энергично и, по большей части, искренне, взялись за создание нового человека, и свиноводство было одной из важных, но далеко не самой важной темой пропаганды и агитации.
Еврейская советская литература призывала не бояться смешанных браков, пропагандировала освобождение женщины, часто в очень откровенных тонах описывала сексуальные подробности. Правда, дело никогда не доходило до откровенности модернистской идишской поэзии нью-йоркской школы, а уж тем более многочисленной порнографической литературы на идиш. Идеалом был аскетический красный командир Копельман из повести Переца Маркиша «Товарищи ремесленники». Копельман ходил в армейской шинели и ждал мировую революцию изо дня в день. Он не интересовался женщинами потому, что единственной любовью его жизни стала замученная контрреволюционерами Роза Люксембург. Если же у новых героев и проявлялся интерес к сексу, то лишь, для укрепления обороноспособности Родины. В стихотворении Лейба Талалая молодой отец без обиняков спрашивает нянечку в роддоме – «А ройтармэейр?» (красноармеец) – А мэйдэле, – энфер зи мир – Девочка, – отвечает она». В стихотворении Авраама Гонтаря роженица смотрит на портрет Сталина, следуя старинному поверью, что ребенок будет похож на портрет. Еврейские писатели создавали идеалы рабочей женщины-трактористки, доярки, роженицы.
Лейб Квитко писал:
Климу Ворошилову
Письмо я написал:
– Товарищ Ворошилов,
Народный комиссар!
В Красную Армию
Нынешний год,
В Красную Армию
Брат мой идет.
Товарищ Ворошилов,
Я его люблю.
Товарищ Ворошилов,
Верь ему в бою!
Товарищ Ворошилов,
А если на войне
Погибнет брат мой милый,
Пиши скорее мне.
Товарищ Ворошилов,
Я быстро подрасту
И стану вместо брата
С винтовкой на посту.
(перевод С. Маршака в газете «Известия», 1936)
В 1936 году Ное-Златопольский район выиграл социалистическое соревнование с казацкой станицей Цимлянское. Шмуэль Годинер написал по этому поводу рассказ «Праздник дружбы». Автор восхищается дояркой: «Если не знать, что она еврейка, то примешь ее за настоящую казачку».
Однако, создавая идеал евреев, абсолютно похожих на «гоев»-неевреев, отрицая религию и старую традицию, призывая евреев стать, «как все другие народы», пропагандируя вступление евреев в братскую интернациональную семью, советские еврейские литераторы и пропагандисты, подобно сионистам и бундовцам, никогда и нигде не призывали к ассимиляции.
На такой литературе и пропаганде выросло несколько поколений. Она фактически заложила основы этнической общности, которые мы называем «советское еврейство». Принципы такой общности хорошо выражены Ициком Фефером в стихотворении «Эпитафия»: «Ну и что, что я обрезан по еврейскому закону/ Если мои белые, усталые ноги обвевает буйный ветер/ ... Я горд принадлежать к народу/ Который строит и верит/ В бессмертный порядок/ Где никто не должен погибать» . Переводить замечательный ритмический стих Фефера мне не дано. Их бин а-ид/ фун найен шнит – Я еврей нового типа.
Смешение традиционно-еврейского, национального с чертами, которые нигде больше евреям вроде бы не свойственны, является характерной особенностью этой общности «евреев нового типа». И все же мы все «советские евреи» – более или менее религиозные, более или менее грамотные и начитанные и образованные в еврейских традициях – все мы считаем себя евреями и хорошо умеем определять своих. Более того, окружающие считают нас евреями. Нас можно определить по особым, свойственным лишь нам чертам, по общей семейной и исторической памяти, по поведенческим нормам, по общим устремлениям, по документам, в конце концов. Нас объединяет любовь к еврейскому юмору и еврейской музыке, гордость видеть столько еврейских имен во всех сферах общества. Нас объединяет память Холокоста, хотя в СССР не слишком много об этом говорили, но парадоксальным образом День Победы стал для нас символом нашей победы и поражения сил Холокоста. Даже свинина может нас объединить, в чем убедились израильские политики, пытавшиеся поиграть на ограничении деятельности магазинов русской еды в Израиле. От других групп советского населения нас отличает еще и связь с еврейским народом во всем мире. Нам не мешают смешанные браки, поскольку речь не идет о доминирующей культуре, пытающейся нас поглотить и ассимилировать. Наоборот, сейчас приходят к нам в поисках духовных и моральных ценностей, и нам ни в коем случае нельзя отвратить этих людей. В отличие от большинства еврейских групп мы пережили и ассимиляцию, и эмиграцию, сохранив сами себя. Более того, мы составляем сильную группу внутри еврейской диаспоры и влиятельную общину в Израиле. Мы доказали способность становиться настоящими казаками, настоящими советскими людьми, настоящими американцами, настоящими хасидами, настоящими израильтянами (любого, возможного здесь вида) и все же оставаться самими собой, и даже свою способность к самовоспроизводству в условиях ассимиляции и эмиграции. История показала, что ни алия в Израиль, ни эмиграция в Европу или США, ни даже смена языка, не мешают нам передавать свои ценности детям, что и в эмиграции растет следующее поколение наследников «советского еврейства». Нельзя не согласиться с Геннадием Эйстрахом, что для понимания нас, как и нам для понимания самих себя, советская идишская литература сыграла неоценимую роль.
