Следующая работа, на которую мне хотелось бы обратить внимание – работа Лео Купера «В тени Польского Орла» («In the Shadow of the Polish Eagle»). Лео Купер также рассматривает мотивы спасения евреев, но не уделяет им большого внимания, однако, эта работа интересна нам своеобразным подходом автора к данной проблеме.
Купер признаёт, что поляки спасали евреев по различным причинам. Некоторые исходили из соображений гуманности, солидарности с преследуемыми или чувством общего долга. Многие действовали по личной дружбе. Иногда это была комбинация нескольких мотивов. Купер считает, что даже те люди, которые действовали не бескорыстно, беря за свою помощь деньги, продукты или ценности, все равно рисковали своей жизнью и достойны восхищения, потому что многие другие несмотря даже на материальное вознаграждение, не попытались помочь евреям. «Имеется один бесспорный факт, который не зависим от мотивов: поляки подвергли опасности свои жизни и жизни своих семейств и близких друзей. А цена жизни вообще несоизмерима» (25).
Историк, исследующий мотивы спасителей сталкивается с дилеммой: мотивировался ли акт спасения еврея принципом гуманности или имелись личные причины на это. Дебаты относительно характера и степени помощи, предоставленной поляками, все еще продолжаются. Начальная точка отсчёта в этих дискуссиях – тот факт, что Польша, среди всех стран, бывших под нацистской оккупацией, как известно, имеет самый маленький процент выживших евреев.
С другой стороны, Польша – одна из стран с самым большим количеством людей, оказывавших помощь евреям, и случаев спасения (26). Но, по оценкам Эммануэля Рингельблюма, Польша дала убежище максимум одному проценту всех еврейских жертв (27).
Купер делает акцент на том, что многих еврейских детей скрывали в монастырях и приютах. Помощь еврейским детям была встречена с пониманием польским обществом. Некоторые церкви отдавали еврейским детям свидетельства о рождении ранее умерших детей. Дети, которые не могли быть размещены в частных домах, были помещены в приюты и женские монастыри. Одной из наиболее преданных делу спасения еврейских детей была Ядвига Стржалеска (кодовое имя «Нюня»), которая был директором приюта в Садыбе около Варшавы. Треть всех детей в приюте была евреями. (28).
Лео Купер делает следующий вывод: «Бесспорно, в спасении каждого еврея принимало участие много честных людей, которые рисковали своими жизнями. Память о них нужно чтить, поскольку они подвергались чрезвычайной опасности со стороны немцев, но и ещё большему риску - осуждению некоторых близких людей». (29).
Таким образом, Купер настаивает на том, что любая помощь, даже совершённая за вознаграждение, все же помощь, и людей, спасавших евреев, надо чтить, тем более что поляки подвергались риску с двух сторон: со стороны нацистов, и со стороны соседей-антисемитов.
Еще одна работа, которую невозможно оставить без внимания – исследование историка Гуннара С. Паульсона «Скрытый город» («Secret city»). Он посвятил своё исследование проблеме спасение евреев Варшавы. Эта работа – одна из новейших работ, которая находится на стыке истории и психологии. В основном автор придерживается концепции маргинальности Нехамы Тек, но делает свой независимый, довольно любопытный вывод.
«Литература, касающаяся спасения, имеет тенденцию изображать евреев как пассивных получателей помощи, и в то же самое время имеет причиняет боль спасателям, изображая их благородными героями, но редкими и, в целом, недосягаемыми. Когда же мы смотрим на это с точки зрения евреев, мы находим, что они прилагали немалые усилия, чтобы спасти себя и друг друга… также само спасение является редко соответствующим тому, что происходило на самом деле. Спасение должно означать действие, начатое спасателем и закончившееся выживанием жертвы. Однако действие, предпринятое для спасения, даже когда жертва не выживает, всё равно рассматривается как совершённый акт спасения. Но большинство евреев, которые избежали депортации, нашли укрытие и помощь по собственной инициативе, и получили эту помощь от многих различных людей. Редко когда отдельного акта помощи было достаточно для выживания. Поэтому мы должны говорить не о спасителях, но о помощниках, чьи действия являются в целом более понятными и постижимыми человеческим разумом. Не многие из нас были бы готовы день ото дня рисковать собственными жизнями для того, чтобы спасать незнакомца, или даже друга. Большинство из нас, тем не менее, помогли бы немного, если бы нас попросили об этом, даже если бы некоторый риск присутствовал» (30).
Граница между истинной помощью и простой порядочностью довольна туманна. По оценке Паульсона, Яд Вашем признаёт «Праведниками» тех людей, которые помогли не один раз или оказывали помощь в течение длительного периода времени. Если бы мы включали в этот список тех людей, которые предоставляли незначительную помощь или просто выказывали доброжелательное отношение к жертвам, число праведников, возможно, было бы в два или три раза больше (31).
Таким образом, автор хочет сделать понятие «праведник» более доступным пониманию каждого человека, но не приуменьшает ли он этим роль и значение самих праведников?
Исследованием мотивов поведения Праведников занимаются не только евреи, но и христиане. Так Дэвид П. Гуши рассмотрел эту проблему с точки зрения христианской этики и морали Его работа – «Праведные Неевреи Холокоста» («The Righteous Gentiles of the Holocaust»).
Эта книга предлагает обзор феномена праведников Холокоста и объяснение его значения для христианской этики и церкви. «Насколько мне известно, ни один христианский этик до нынешнего времени не делал попытку всестороннего изучения спасателей. Этот проект функционирует как дисциплина, делающая попытку включить феномен праведников в дискуссию о христианской этике и представить перспективу христианской этики в дальнейшем исследовании и отображении её на примере праведников Холокоста» (32). Это нужно, чтобы создать общество христиан, подготовленных к тому, чтобы находиться рядом с жертвами, вместо того, чтобы укрыться в нейтралитете или участвовать в преследовании (33).
Гуши выделяет следующие мотивы поведения, опираясь на иследования супругов Олинер, Нехамы Тек и многих других. Некоторые праведники спасли евреев, потому что ненавидели нацистов и просто хотели помешать им при каждой возможности. Помощь евреям была одним из путей борьбы с национальным врагом, борьба, которой, прежде всего, эти люди были объединены между собой (34). Олинеры доказывают, что 8 % их выборки действовали на основании патриотизма. Тек находит что 55 % ее польских спасателей, говорили о патриотизме или сопротивлении нацистам как одной из причин спасения, в то время как из группы исследователя Фогельман 22 % спасателей относятся к грубовыраженной категории «спасатели с идеологической направленностью». Другие политические идеологии также, как оказалось, были мотивами спасения. Социалисты и коммунисты, например, определяли свои идеологические соображения как мотив спасения (35).
Удивительно, что низкий процент спасателей определяют религию как один из их мотивов. Согласно Тек, только 27 % её выборки приписывает своё поведение религиозным побуждениям – и это, в глубоко католической Польше! Фогельман классифицирует только 12 % своей выборки как «религиозно-моральные спасатели», люди, которые действовали по явному убеждению религиозного долга. Олинеры сообщают, что 15 % их спасателей считают религию мотивом своих поступков. Исследователи Блок и Дракер находят религиозные побуждения у 25 % людей, которых они интервьюировали. Важность этих цифр нужно рассматривать тщательно и критически; кроме того, широкое разнообразие религиозных возможностей, на которые некоторые спасатели делали акцент, заслуживает осторожной оценки (36).
Некоторые гуманные спасители используют определения «моральные принципы справедливости и права человека», чтобы описать мотивы, которыми они руководствовались. В этом случае, спасатели, описывали беззаконие, свидетелями которого они были, помыкание евреями, в котором они видели нарушение фундаментальных прав человеческого существования, хотя большинство спасателей, конечно, не был философами-моралистами, которые разработали теорию прав человека.
Эти же мотивы появляются в изменённых формулировках. Некоторые спасатели указали на отвращение к нацистской расовой доктрине, устанавливающей арийское расовое превосходство и еврейское подчиненное положение, и его воплощение в законах, отрицающих основные права евреев. Спасатели отклонили подразумеваемое расовое подчиненное положение евреев и полагали, что все люди равны и имеют общечеловеческие права.
Другие спасатели вводят определение «заботы», чтобы описать мотивы своих действий. Акцент здесь ставится не на правах, а на том, что жертвы нуждались в отзывчивых людях, которые бы заботились о них и поддерживали. Олинеры называют это «этикой заботы» и приписывают такие мотивы 76 % людей, т.е. таких гораздо большему числу по сравнению с теми, кто действовал на основнии этических принципов (37). Третья форма «гуманного» мотива может быть обозначена как эмоциональная или чуткая.
Гуши приходит к выводу, что
1) любая попытка идентифицировать причины поведения человека проблематична. Единственно вероятными могут быть многогранные «причины»; в некоторых случаях, никакой доминирующий мотив не может быть определён. Существует непреодолимая тайна человеческого поведения, которую практикующие врачи или социальные работники, не всегда подтверждают;
2) подобные научно-исследовательские работы имеют значение только при условии, что «спасители» являются дискретной группой людей, часть поведения которых в условиях военного времени – спасение евреев;
3) поведение спасителей имело разнообразные формы, во множестве контекстов, с различной степенью риска. Ни одно исследование поведения спасителей не избежало смешивания в общую кучу людей, чьи действия и обстоятельства, при которых они были совершены, значительно различались;
4) проблема исследования ex post facto чрезвычайно серьёзная. Большинство исследований было предпринято через сорок лет, после свершившихся событий, и построены эти исследования в основном на воспоминаниях. Очевидно, что по прошествии стольких лет нельзя опираться на столь ненадёжный инструмент как человеческая память. Людям свойственно не только забывать истинный ход событий, но и приукрашать и преувеличивать собственные действия;
5) другая фундаментальная проблема – статистика. Лондон взял интервью у 27 спасителей, Фогельман – у 100, Блок и Дракер – у 105. Даже Олинеры проинтервьюировали только 406 спасителей. Таким образом, выборка Олинеров представляет собой меньше, чем 0,5 % всех спасителей. Даже этот маленький процент не может говорить о каком-либо определённом образце, подходящем для спасителей. А в этом случае и никакую подходящую концепцию также создать нельзя;
6) далее, каждая дисциплина, для которой был характерен интерес к феномену праведников, привносит несколько теоретических моделей, исследовательских методов, различную терминологию в исследуемый объект. Это разнообразие чрезвычайно осложняет попытку какого-либо сравнительного анализа и интерпретацию результатов исследования. Каждый пласт изучения поведения срезается разными ножами. Это напоминает нам тот случай, когда разнообразные «результаты» являются иногда несовместимыми с основополагающими предположениями, по которым социологи, физиологи, антропологи и другие долго спорили.
Однако, даже с этими проблемами, исследования и теории относительно праведников, имеют огромное значение. Хотя они и должны быть охарактеризованы скорее, как «мягкие данные», чем как «твердая наука», тем не менее, мягкие данные интересны и наводят на размышления и тех, кто изучает прошлое и особенно тех, кто стремится сформировать характерное поведение сегодня (38).
Таким образом, Гуши отрицает научный подход к данной проблеме и считает все попытки разобраться в мотивах человеческого поведения нонсенсом, но вместе с тем, Гуши признаёт всю значимость и важность перспективы развития данного направления.
Нельзя оставить без внимания позицию Рауля Хилберга, который предложил разделение «всех действующих лиц Холокоста» на три категории: палачи, жертвы, наблюдатели, в своей одноимённой книге «Палачи, жертвы, наблюдатели» («Perpetrators, Victims, Bystanders»). Несмотря на то, что такое разделение признают грубым, его до сих пор используют. Хилберг не останавливался конкретно на мотивах спасавших, однако всё же задаётся вопросом, какие люди были помощниками? В основном, можно различить людей, которые хотели спасти определенных особ или определённые категории людей; и тех, которые охотно помогали почти каждому еврею, включая совершенно незнакомых. Выбор помогающих включал, в первую очередь, всех друзей, родственников и бывших деловых партнеров, работодателей или подчинённых. Во всех этих случаях, взаимоотношения были сформированы перед войной, и тогда могла иметь место некоторая помощь во временных неприятностях. Иногда нееврейская семья была готова дать приют еврейскому ребёнку. Это решение принималось тогда, когда родители-евреи находились в ужасном положении. Были также случаи, когда мужчина нееврей был привязан к еврейской женщине, или, когда нееврейка-женщина была привязана к еврею-мужчине. Вероятно, большинство этих связей носили краткий, или даже случайный характер. Когда такие отношения развивались, то, очевидно, были осложнены, особенно для женщины-еврейки, даже если в них не было никакого принуждения со стороны мужчины. Об этом мало сказано в воспоминаниях (39).
У других помогавших были такие мотивы как противостояние немецкому режиму или сочувствие или чисто человеческие принципы.
Оппозиционеры были иногда политиками, подобно Оскару Шиндлеру, который заполнил свой завод еврейскими рабочими, чтобы спасти их; или польским канализационным рабочим, которые помогли евреям спрятаться в коллекторах Львова; или несколькими левыми или немецкими коммунистами – гражданами Белостока, которые, фактически, снабжали еврейское сопротивление гетто оружием. Гуманное поведение стало распространённой темой в литературе. Такие люди были названы альтруистами, праведниками и добрыми самаритянами, но это лишь малая часть того, что их внешне объединяет. Они были мужчинами или женщинами, старше или моложе, богаче или беднее. Подобно палачам, чьими прямыми противоположностями они являлись, они не могли бы объяснить свои мотивы. Они охарактеризовали бы свои действия как обычные или естественные, и после войны некоторые из них были смущены похвалой. Часто они были членами общин, подобно протестантам Шамбона во Франции, которые дали приют многим евреям в маленькой области, или, как минимум, находились, в контакте с единомышленниками, составляя широкую сеть помогавших. Многим из них пришлось принимать свои решения мгновенно. В этом смысле, они были похожи на еврейского беженца, которому также приходилось действовать поспешно. Наконец, они должны были иметь внутреннюю гибкость, чтобы изменить или отказаться от личных, установившихся стереотипов, особенно, если обещанные три дня безопасности должны были быть продлены до трёх недель или трёх месяцев. Они действительно могли отказаться делать уступку за уступкой, и тогда, возникла бы напряженность между ними и их жильцами, но они находились в специальной категории благодаря выбору, который сделали сами (40).
Что касается позиции автора данной работы, то я не придерживаюсь какой-либо определённой концепции из вышеназванных. Я считаю, что имеет смысл объединить несколько теорий, как-то: альтруистический подход супругов Олинер, теорию маргинальности Нехамы Тек и, конечно, нельзя оставить без внимания позицию Лео Купера. Нельзя однобоко подходить к данной проблеме, так как у каждого исследователя есть свои слабые стороны, которые можно оспорить, и, вместе с тем, существуют такие подкреплённые фактами положения, которые можно принять безоговорочно. Поэтому следует продолжать исследования в данном направлении, особенно на постсоветском пространстве, где взято множество интервью у выживших и у спасателей, однако, дальнейшей работы с этими воспоминаниями не проводилось.
__________________________________________________________
25. Cooper Leo. In the Shadow of the Polish Eagle: The Poles, the Holocaust and Beyond. – New York, 2000. – P. 164.
26. Ibidem. – P. 166
27. Ringelblum Emmanuel. Polish-Jewish Relations during the Second World War. – Jerusalem, 1974. – P. 248.
28. Cooper Leo. In the Shadow of the Polish Eagle: The Poles, the Holocaust and Beyond. – New York, 2000. – P. 173.
29. Ibidem. – P. 181
30. Paulsson Gunnar S. Secret City: the Hidden Jews of Warsaw 1940-1945. – Warszawa, 2002. –P. 247
31. Ibidem. – P. 131.
32. Gushee David P. The Righteous Gentiles of the Holocaust (a christian interpretation). – New York, 1994. – P. 16.
33. Ibidem. – P. 17.
34. Ibid. – P. 110.
35. Ibid. – P. 111.
36. Ibid. – P. 112.
37. Ibid. – PP. 113-114
38. Ibid. – PP. 115-116.
39. Hilberg Raul. Perpetrators, Victims, Bystanders. (The Jewish Catastrophe 1933-1945). – New York, 1992. – P. 213
40. Ibidem. – PP. 213-214
