Второй раз мы разговорились с моим соседом по палате поздно ночью. Все остальные пациенты нашего отделения уже спали, мы же продолжали читать, но, в конце концов, обоим это занятие приелось и, отложив книги в стороны, мы посмотрели друг на друга.
– Скажите, – почти шепотом произнес я, – вот мы все время говорим о том, что израильская разведка – одна из лучших в мире. Но не недооцениваем ли мы и в самом деле разведку наших арабских соседей? Не думаете ли вы, что у них тоже были великие разведчики, которые преспокойно работали под самым нашим носом?
– Хороший вопрос, – усмехнулся он. – Давайте, чтобы никому не мешать, выйдем в коридор…
Мы вышли в полутемный коридор, но разговаривать все равно пришлось шепотом, так как он был весь заставлен койками с больными, которым не досталось места в палатах.
– Знаете, – сказал мой собеседник, – в 80-е годы египтяне сняли 12-серийный художественный фильм о своем разведчике, который был заброшен в Тель-Авив и сумел проработать там больше двух десятилетий. Иногда откровенно покупая высокопоставленных офицеров ЦАХАЛа, а иногда просто вступая с ними в дружеские отношения, он передавал в Египет чрезвычайно ценную разведывательную информацию вплоть до того момента, когда у египтян не появилось подозрение, что он находится на грани провала. Тогда они просто отозвали его, но поселился он, закончив свою карьеру разведчика, не в Египте, а в Европе. Заметьте, у главного героя этого фильма был реальный прототип, и ему даже хотели поставить памятник в Каире...
– Вы хотите сказать, что так оно все и было в жизни?
– Ну, почти так... Разница между жизнью и египетским фильмом заключается в том, что уже через месяц после того, как этот парень приступил к работе, мы сели ему на хвост, а через три месяца арестовали. Я предложил ему выбор: либо мы его расстреляем (это я, конечно, загнул, но старался при этом, чтобы все звучало очень убедительно), либо он начнет работать на нас и будет наслаждаться всеми прелестями жизни.
Это был совсем молодой человек, вдобавок ко всему, очень любивший красиво пожить. И он сделал свой выбор. Два раза в неделю он выходил в эфир и передавал египтянам ту информацию, которую мы для него подготовили...
– Правильнее, наверное, сказать «дезинформацию»...
– Нет. Большая часть информации, которую он передавал, в том числе, скажем, и данные о расположении наших военных баз и их специфике, была совершенно верной. И это все больше и больше повышало доверие к нему со стороны руководства египетской разведки. А дезинформацию мы вставляли в эти сообщения далеко не всегда, маленькими дозами, и касалась она исключительно тех факторов, которые проявляются только в период войны.
Этот подход очень помог нам и во время Синайской кампании, и во время Шестидневной войны – египтяне угодили в подготовленные для них ловушки. Кстати, он первым передал египтянам данные, содержащие точное время начала обеих этих войн. Но передал тогда, когда они уже ничего не могли сделать...
Естественно, мы его ценили – у него был роскошный автомобиль, просторная квартира на улице Бреннер, куда он приводил девочек и вообще устраивал совершенно омерзительные вечеринки. Официально он значился владельцем небольшой туристической компании, офис которой располагался на той же улице Бреннер. Компания, кстати, прекрасно работала и приносила прибыль – даже большую, чем та зарплата, которую ему платили.
– И в конце концов в Каире ему поставили памятник?
– Нет. Хотели, но не поставили. Все-таки в египетской разведке сидят не идиоты, они поняли, что их резидент на самом деле был двойным агентом и просто-напросто в течение стольких лет водил их за нос. Но произошло это уже после его смерти. А этот 12-серийный фильм стал, кстати, классикой египетского кино.
Горькая цена победы
После этого рассказа я почувствовал, что пришло время открывать карты, представился и попросил своего нового знакомого об официальном интервью.
– Нет, – вдруг отрезал он. – Не стоит.
– Но почему? Я не собираюсь вас «раскалывать» на какие-то государственные секреты – вы сами будете выбирать, что рассказывать, а что – нет.
– Начнем с того, что для этого интервью нам понадобится специальное разрешение. Думаю, через месяц-полтора мы его получим. И, само собой, я не буду рассказывать вам то, чего рассказывать нельзя. Но, даже говоря о событиях, которые уже известны, я могу случайно обмолвиться, выболтать информацию, которая и мне, и вам покажется совершенно незначительной, а в итоге может нанести серьезный вред конкретным людям, если ваша газета случайно попадется на глаза не тем, кому нужно...
Знаете, в нашей профессии ценой успеха нередко бывают сломанные человеческие судьбы. Я приведу только один маленький пример. Вскоре после Шестидневной войны я подготовил группу «мистааравим», призванную действовать среди арабов. Нет, не тех солдат-«мистааравим», которые входят сегодня под видом арабов на территорию автономии, проводят там необходимые операции и возвращаются назад. Это, в сущности, не «мистааравим», а «митхазим» – «гримирующиеся». Когда я говорю о «мистааравим», «мнимых арабах» я имею в виду еврейских разведчиков, в совершенстве овладевших не только арабским языком, но и арабским менталитетом, образом жизни и внедрившихся в арабское общество как арабы. Один из моих подопечных знал Коран, хадисы и законы шариата на таком уровне, что в конце концов стал преподавателем в медресе – религиозной арабской школе. Все они женились на арабках и вообще внешне вели образ жизни благочестивых мусульман.
Я был чрезвычайно доволен их работой, но проблемы начались, когда мы их отозвали домой. Для их жен и детей то, что их отцы оказались евреями, было самым настоящим шоком. И им надо было пройти гиюр...
– Гм... Они согласились?
– Я встречался с каждой из этих женщин по отдельности и каждой говорил приблизительно одно и то же: «Государство Израиль обязано вам и вашим детям до конца ваших дней. И до конца ваших дней мы готовы платить вам любые деньги. Но мы боимся, что ваши соплеменники не простят вам того, что было, и, если вы вернетесь в родные места, то и вас, и ваших детей скоро убьют. В то же время ваш муж любит вас (это было чистейшей правдой) и не хочет с вами разводиться. И я предлагаю вам стать полноценными членами израильского, еврейского общества... Выбирайте!»
Честно говоря, выбора у них на самом деле не было. А гиюр им и их детям, между прочим, проводил сам рав Шломо Горен. Но на этом проблемы не кончились. Их сыновья отказывались служить в армии, потому что не хотели «направлять оружие в сторону братьев» – материнское молоко, знаете ли, великая вещь, и, что бы там ни говорили, подлинная национальность любого человека всегда определяется именно по матери. Дочь одного из этих наших разведчиков вышла по любви замуж за парня из традиционной еврейской семьи. При этом все время до свадьбы она дрожала, боясь, что родители ее избранника узнают, что у нее мать – арабка. Они узнали об этом через шесть лет, подняли страшную вонь и развели их. А у нее к тому времени было трое детей...
Вот и получается, что в итоге за успешную разведывательную операцию платит уже третье поколение одной семьи – ведь дети этой молодой женщины ни в чем не виноваты.
– Но ведь она прошла гиюр, то есть является такой же еврейкой, как все прочие?!
– Э, что вы не знаете нашу еврейскую ментальность?!
И мой собеседник сокрушенно машет рукой.
С чего начинается родина
На этот раз мы сидим друг напротив друга и едим постный больничный супчик. Мой собеседник интересует меня все больше и больше, и я уже сознательно провоцирую его на откровенность.
– Скажите, – говорю я, – а откуда у вас великолепное знание арабского и фарси? Согласитесь, что это не очень типично для ашкеназского еврея...
– А кто вам сказал, что я – ашкеназ?! – отвечает он. – Я родился и вырос в Ираке (признаюсь, я в шоке, но тихо «молчу в тряпочку» – П.Л.) и, соответственно, там же я учился в школе. Причем по арабскому языку я был первым учеником в классе. Дошло до того, что когда между Ираном и Ираком вспыхнул очередной конфликт из-за водных ресурсов, и иракские власти решили провести перед иранским посольством демонстрацию школьников, то именно мне поручили написать и произнести перед иранским посольством речь от имени всех иракских детей.
И я с высокой трибуны на самом совершенном арабском языке, какой только возможен, громко объяснял в микрофон, что эта вода принадлежит арабам, а не персам, и выражал от имени всего арабского народа возмущение действиями иранского правительства. После того, как я закончил говорить, грянули аплодисменты. А когда я слез с трибуны, ко мне подошел мой одноклассник, который всегда списывал у меня контрольные, дал мне пощечину и сказал: «Грязный еврей! Какое право ты имеешь говорить от имени арабского народа?!» Естественно, я ему тут же ответил, да так, что выбил у него зуб.
Но тогда я окончательно понял, что мы никогда не станем «хорошими» для арабов. Что, кстати, не помешало мне выучить наизусть Коран и всю систему мусульманского богословия. У нас в школе евреям на уроки богословия ходить запрещалось, но так как класс, где они проходили, находился на первом этаже, то нам позволяли стоять у открытого окна и слушать, что говорит учитель. Вот я и слушал...
Зачем евреям Газа?
– А что вы думаете по поводу того, что происходит сегодня? Как вы относитесь к плану Шарона? – спросил я соседа по палате незадолго до того, как ему пришло время выписываться.
– Сложный вопрос, – отвечает он. – У меня нет на него ответа. Даже если забыть о тех евреях, которые живут там, очень трудно уйти от вопроса о том, что будет, когда они начнут после нашего ухода обстреливать из Газы не только Сдерот, но и Ашкелон.
– Но у Шарона есть ответ на этот вопрос: в этом случае мы обрушим на Газу всю мощь нашей авиации – у нас будет на это полное право.
– Блеф! После первого же такого удара весь мир встанет на уши и заставит нас прекратить операцию. Больше точечных ликвидаций нам никогда не позволят... Знаете, вместо ответа на вопрос о Газе я расскажу вам одну историю... Выйдя на пенсию, я открыл адвокатскую контору. И один из первых заказов мне подбросили мои бывшие коллеги: нужно было оформить израильское гражданство одному палестинскому бизнесмену, брат которого – израильский араб – хотел сделать из него компаньона по строительству нового завода. Такой фортель, кстати, предусмотрен законом и называется «объединение семьи на основе экономических интересов».
Естественно, мне пришлось вместе с этими братьями немало поездить по разным инстанциям, и они все время подчеркивали, с каким уважением ко мне относятся и что вообще принадлежат к тем, кто горой стоит за мир между Израилем и палестинцами. Один раз мне эти разговоры надоели, и я сказал им: «Как адвокат, я сделаю все, что можно для вас сделать в рамках закона. Но только не нужно говорить со мной о мире. Я-то прекрасно знаю, что вы желаете только одного – нас уничтожить!» «Нет, что ты?! Зачем ты так говоришь?!» – начал было один из них, но я его тут же оборвал. «Скажите, – спросил я, – если мы отдадим вам всю до последнего сантиметра Газу, всю Иудею и Самарию, все Голанские высоты – будет ли это отступление означать мир?»
Они замолчали, и вдруг один из братьев сказал: «Можно задать тебе встречный вопрос?» «Задавай!» – сказал я. «Допустим, грабитель ограбил тебя на дороге на 100 динаров. Прошло тридцать лет, и он захотел вернуть тебе 50 динаров. Значит ли это, что когда-нибудь, пусть через 200 лет, ты не потребуешь его вернуть и оставшиеся 50 динаров?» «Под оставшимися 50 динарами ты подразумеваешь Яффо, Акко, Хайфу и так далее?» – спросил я. «Да, конечно, – кивнул он в ответ. – Мы не забыли, что это – наше. И никогда не забудем. И рано или поздно вам придется все это отдать!»
Вот вам и ответ на ваш вопрос. Неважно, что мы отдаем арабам, а что – не отдаем. Важно, чтобы мы были сильными. Сильными во всех смыслах этого слова, понимаете?!
Я понял.
P.S. К сожалению, без разрешения я не могу назвать подлинного имени героя этого материала.
2004 г.
