Для еврейских родителей этот вопрос так же очевиден, как и то, что главный раввин ест кошерную пищу - если у вас родился сын, вы его обрезаете. Когда я только еще мечтал о будущем отцовстве, для меня было само собой разумеющимся, что мой сын пройдет эту процедуру, как это было со мной, моим отцом и моим дедом.

Даже когда моя жена Алики забеременела, и на ультразвуковом исследовании нам показали неясные серые очертания чего-то, оказавшегося по заверениям специалиста УЗИ, формирующейся мошонкой, мы считали обрезание необходимым.

Однако затем родился Эзра, я держал его на руках, менял ему пеленки и разглядывал крайнюю плоть, крохотный кусочек кожи на его маленьком пенисе, и тогда внезапно моя уверенность испарилась. Могу ли я сотворить это с моим сыном? Подвергнуть его процедуре, которая, если отбросить религию и традиции, достаточно травматична и совсем не обязательна, по крайней мере, в Великобритании. (Напротив, в Африке обрезание стало серьезным способом борьбы со СПИДом, так как по данным последних исследований существует предположение, что клетки крайней плоти особенно восприимчивы к ВИЧ-инфекции).

Но может ли только религия быть достаточно веской причиной для того, чтобы причинить боль младенцу? С каждым днем сомнения множились, пока все мое существование не свелось к постоянному поиску решения этой проблемы; правильно ли позволить кому-то срезать часть плоти с пениса моего сына?

Как еврей, я, конечно же, ответил бы да. Обрезание, брит-мила, это основополагающий еврейский обряд, символизирующий нашу особую взаимосвязь с Г-сподом, ибо Б-г сказал Аврааму: "Вот мой завет, который ты и твои потомки должны исполнять: каждый мужчина должен быть обрезан".

Но для еврея, как я, не столь соблюдающего традиции, да еще пристрастившегося к свинине, все не так просто. Для меня иудаизм всегда был больше соучастием в богатом интеллектуальном и социальном наследии, чем рабской приверженностью древним законам. Хотя многие не согласятся со мной и возразят, что именно эта приверженность традициям в первую очередь и делает человека евреем, факт остается фактом, и библейский прецедент сам по себе не является для меня достаточно ценным для того, чтобы ритуально покалечить моего ребенка.

К тому же я до сих пор с ужасом вспоминаю школьные насмешки, когда, грубо выражаясь, мой лишенный крайней плоти пенис, как воспаленный палец, привлекал к себе всеобщее внимание. "Круглоголовый, круглоголовый!" - напевали мои одноклассники, гордо покачивая своими "кавалерами". Я ненавидел себя за это и мне невыносима мысль о том, что моему сыну придется испытать такое же физическое отчуждение.

Но прежде всего мое беспокойство было вызвано смертью нашей маленькой дочери Лейлы в прошлом году, и я боюсь, эта утрата заставила меня ощутить потребность чрезмерно опекать последующее потомство. И в лучшие времена отцовство приносит немало беспокойства. Учитывая травму такого значения, беспокойство увеличивается тысячекратно, и даже когда сам Всевышний требует этого, мысль о причинении вреда собственному ребенку становится невозможной. И тогда находится множество причин не делать этого. И все же, и все же.

В то время как часть меня ужасается при мысли об этом обряде, другая часть остается приверженной ему. Моя жена, несмотря на то (или может наоборот потому), что сама не исповедует иудаизм, не так сильно беспокоится по этому поводу и даже предпочитает пройти через эту церемонию на том основании, что "ниже пояса" сын должен выглядеть так же, как отец.

Мы также оба считаем, что, поскольку иудаизм, что бы ни случилось, будет частью культурной среды Эзры, и поскольку обряд брит-мила очень важен в иудаизме, возможно лучше было бы пройти через это скорее раньше, чем позже. Мы решили, что обрезанный пенис не помешает Эзре при желании отказаться от веры его предков, когда он повзрослеет. Необрезанный пенис, напротив, станет серьезной проблемой в случае, если он решит соблюдать еврейские традиции, тогда ему придется проходить еще более неприятную процедуру обрезания, будучи взрослым (бедный Авраам был вынужден сделать это в 99 лет).

Но более всего меня ужасает факт, что столь значительное событие, как рождение ребенка, должно быть омрачено подобным трагическим и эмоционально тяжело переносимым обрядом. Я с гораздо большим энтузиазмом организовал бы благословение, посадил бы дерево, вымазался бы краской и танцевал бы в новолуние с моим сыном на спине. Однако что-то в этой церемонии обрезания плоти, внутренняя сила этого деяния кажется соответствующей иудаизму.

В конце концов, мы решились на это, хоть и спустя восемь недель после рождения Эзры вместо восьми дней, предусмотренных еврейским законом. Нам хотелось сделать это в узком кругу и под медицинским контролем, и нам порекомендовали замечательного терапевта из южной части Лондона, Говарда Коэна, который не только оказался лицензированным моэлем (служителем, которому доверяется ритуал обрезания), но и был готов слегка нарушить традиции и использовать обезболивающий крем (обычно процедуру проводят без этого).

Сама процедура после всех тревог привела к спаду напряжения. Я держал Эзру на руках, а доктор орудовал инструментом, похожим на нож для сигар, мельком я увидел отрезанную крайнюю плоть моего сына, лежащую на лотке как завядшая виноградина, и все закончилось (я не представляю, что с ней сделали потом, но надеюсь, она избежала судьбы крайней плоти нашего друга, чей "еврейский обрезок" стащила их домашняя собака).

И только потом мы с доктором прочитали молитвы брит-мила, вспоминая завет, данный Г-сподом Аврааму, и нарекая Эзру еврейским именем Эзра Ари, и вот тогда эмоции достигли своего пика, и я заплакал. Не просто проронил одну-две слезинки, а рыдал навзрыд.

Я думаю, отчасти это было от облегчения, что все уже позади. Но мои чувства были глубже, они касались истоков моего отношения к новорожденному сыну. Когда я стоял там, держа Эзру на руках и читая молитвы, произносимые вот уже тысячи лет, меня переполняло невероятное чувство связи с сыном. Я осознал, что обрезание было нужно не только для укрепления отношений между человеком и Б-гом, но и между отцом и сыном, связывая их вместе тысячелетней историей.

Конец дня был весьма необычным. Доктор посоветовал еще пару часов не покидать район на случай каких-нибудь осложнений. Тогда мы отъехали на несколько миль за город и остановились перекусить в небольшом пабе, окруженном полями, полными пасущихся овец.

Обрезание, как я упоминал ранее, неразрывно связано с историей об Аврааме. Он собирался принести в жертву Всемогущему своего сына Исаака, соорудил алтарь, положил на него Исаака и поднес нож к его шее, и в последний момент Господь остановил его руку и указал на барана, запутавшегося рогами в близлежащих зарослях, Исаак был спасен, а баран принесен в жертву вместо него.

Но я рассказываю все это потому, что, когда мы вышли из машины позади паба, первое, что мы увидели, был баран, запутавшийся рогами в зарослях. С одной стороны, это, конечно же, простое совпадение. Однако с другой, особенно учитывая мое эмоциональное состояние, это событие имело огромное значение. Я всегда верил в символы, и внезапно для меня стало чрезвычайно важным освободить этого барана; как в день завета, Эзра выполнил то, что должен был, и мне представился случай выполнить свою часть долга.

Не знаю, пытались ли вы когда-нибудь освободить барана из зарослей, особенно большого, да еще с шерстью, заляпанной пометом, но это действительно трудная работа. И к тому же грязная. Потребовалось много усилий, и, несмотря на то, что у меня были исцарапаны обе руки, я, к своему удивлению, сумел это сделать. Ни Эзра, ни моя жена не оценили моего поступка. А я же, напротив, был исполнен благоговения и эйфории, как должно быть чувствовали себя израильтяне, когда Г-сподь явил им одно из своих захватывающих знамений Старого Завета: неопалимую купину, или огненный столб, или разделение Чермного моря.

Я не знаю, что символизировал этот знак. Но благодаря ему я почувствовал себя очень хорошо. Настолько хорошо, что мое настроение не смогла испортить даже мысль о том, что домашние свиные сосиски не входят в меню паба. Эзра был обрезан, я освободил барана, и мир был прекрасен.

Прошло несколько недель, и пенис Эзры полностью зажил. Сказать по правде, я все еще скучаю по его крайней плоти. Но все же я рад, что мы через это прошли, я чувствую, что стал даже ближе к сыну, чем был до этого, если такое вообще возможно. День обрезания навсегда запомнится мне как особенный день. Может "кавалеры" и выглядели более элегантно. Но не будем забывать, что, в конце концов, войну-то выиграли круглоголовые.