Иерусалим в искусстве

Иерусалим — источник вдохновения для многих писателей, поэтов, музыкантов и художников. В обращениях поэтов к Вечному городу нередко звучат интонации не просто любви — влюбленности, страсти, тоски по утраченной возлюбленной. «С запада и востока, с севера и юга, далекому и близкому от идущего к тебе — шалом, шалом, пленник страсти...» (Иегуда Галеви, «Стремление к Сиону»). Иерусалим сравнивается также с женщиной, утратившей своих сыновей (слово «город» в иврите — женского рода).

Теме Иерусалима уделено особенно много места в литургической поэзии, где город выступает как символ славного прошлого Израиля и надежды на будущее, связанной с Вышним Иерусалимом.

Иегуда Галеви, поэт и мыслитель средневековой Испании, постоянно обращался к этой теме, его называли «Певец Сиона». («Целовать буду камни твои, что слаще меда устам...») Он писал в своем философском труде «Кузари» о непреходящей ценности Эрец-Исраэль для евреев и о том, что их долг — возвратиться в страну своих предков и жить здесь. Наконец 65-летний Галеви отправился в Святую Землю. Есть легенда, что, оказавшись у ворот Иерусалима, он разорвал на себе одежды и стал целовать землю, затем начал читать вслух свою элегию: «Ты ждешь ли еще, Сион, вестей от детей твоих...» И тут какой-то сарацин затоптал его своим конем. Великий поэт погиб в тот момент, когда свершалась его многолетняя мечта. Если это легенда, то в ней звучит некая причудливая и страшноватая правда...

Поэты позднейших времен снова и снова возвращались к теме Иерусалима: С. Фруг, В. Жаботинский, Л. Яффе, Д. Кнут. В поэзии И. Амихая Иерусалим выступает в различных временах и окружен мистикой. В стихах У.-Ц. Гринберга чувство отчаяния, бесконечного ужаса и незаменимой утраты, навеянное Катастрофой, сменяется верой в могущество Б-га, когда поэт обращается к Иерусалиму.

Был и другой облик Иерусалима, реальный и горестный. Рамбан, приехавший в Иерусалим в 1267 г., сообщает в письме: «Велико вокруг запустение и уныние. Как правило, чем более свято место, тем более разрушение. ... Но при всем разрушении Иерусалим очень хорош... И Тот, Кто удостоил меня увидеть Иерусалим в разрушенном виде, да удостоит меня увидеть его строящимся и восстановленным...»

К теме возрожденного города, к его более современной и, можно сказать, бытовой жизни обращаются в 20-м веке ивритские писатели. Немало книг, посвященных Иерусалиму, возглавляли списки бестселлеров после Шестидневной войны 1967 г. Центральное место отводится Городу в ряде произведений Ш.-И. Агнона, особенно в романах «Совсем недавно» и «Шира» и в сборнике рассказов «За городской стеной». Упомянем и повесть «Третий храм» Э. Люксембурга, и роман Э. Визеля «Нищий в Иерусалиме».

Из века в век художники, среди них прославленные мастера, писали реальные и воображаемые пейзажи Иерусалима.

Образ Города вдохновлял скульпторов, граверов, резчиков. В Мишне несколько раз упоминается женское украшение под названием «золотой город». Оно представляло собой, согласно Гемаре и позднейшим комментаторам, диадему с изображением Иерусалима.

Виды города — на монетах, миниатюрах старинных рукописей, в книгах и музейных коллекциях всех стран мира. Наиболее древним из дошедших до нас изображений, связанных с Иерусалимом, является серебряная тетрадрахма второго года восстания Бар-Кохбы (133 г. н.э.). На монете символически изображены фасад Храма, Ковчег Завета, лулав и этрог. Надпись указывает, что Храм выступает здесь как символ Иерусалима.

Наряду с гимнами, псалмами и молитвами на библейские стихи об Иерусалиме существует бесчисленное количество песен — на иврите, арамейском, ладино, идиш, арабском, русском.

Особенно известна «Иерушалаим шель захав» («Золотой Иерусалим»), написанная Наоми Шемер накануне Шестидневной войны и дополненная новым куплетом после воссоединения города.

Золотой — распространенный эпитет, когда речь идет об Иерусалиме. Говорят, это потому, что издали город действительно окружает золотая дымка, создаваемая солнечными лучами, отсветом куполов, цветом строительного камня.

«Может, и потому выжили евреи, — пишет М. Ковсан, — что их галутно-бесконечное существование, заполняя собой весь мир, окрашивалось золотым цветом города вечности».

...Иногда он снится мне — золотой и розовый город под ослепительно голубым небом. Сияющие купола, сочная зелень, горные склоны, каменные террасы, пустынный ветер. Тысячелетний жар в еврейской крови, пряная смесь любви и жажды. Неумолимое, как закон тяготения, настойчивое, как пульс, желание прийти к Центру мира. Совместить наконец земное и небесное, град потаенный и реальный город, собрать их воедино в сердце своем.

Евреям, рассеянным по миру, снится эта земля, сурово-мечтательная, горьковато-сладкая.

Земля, которой многие из них не видели наяву.

——————-

«У нас в Иерусалиме всегда ходили так, как обычно идут за гробом или, опоздав на концерт: сначала осторожно ставят ногу на мысок, а уж потом наступают на всю ступню, но не спешат двигать ее.

После двух тысячелетий мы обрели право прочно стать в Иерусалиме и уж не оставим его так скоро. Ведь как только мы уберем ногу, сразу придет кто-то другой и отберет эту пядь земли — последнее, что у нас есть. Но с другой стороны, если даже и занес ногу, не спеши ставить ее: кто знает, какой клубок змей кишит там, — злопыхатели, враги. Разве на протяжении тысячелетий мы не платили кровью за нашу поспешность, снова и снова попадая в руки притеснителей и врагов из-за того, что ставили ногу, не проверив куда? Примерно такой была иерусалимская походка». (Амос Оз, «Рассказ о любви и темноте»)

——————-

«Повсюду вокруг мечети Омара видишь разбитые колонны, жертвенники удивительной работы, обломки прекрасных мраморных украшений — бесценные остатки Соломонова храма. Их раскопали под толстым слоем земли и мусора на горе Мориа, и мусульмане всегда были склонны сохранять их с величайшей бережностыо. В той части древней стены храма Соломонова, которая называется “Стена Плача” и где евреи каждую пятницу лобызают священные камни и оплакивают былое величие Сиона, всякий может видеть остатки самого настоящего и доподлинного храма Соломона — три-четыре камня, лежащие один на другом, причем каждый вдвое длиннее семиоктавного фортепиано и шириной примерно во всю его высоту. На обломках этих очень своеобразная, необычная резьба. ... Они встречаются на каждом шагу; особенно много их в соседней мечети Аль Акса, — для лучшей сохранности они вделаны в ее внутренние стены. ... В этих прекрасных обломках старины куда больше притягательной силы для легкомысленного грешника, чем в суровых камнях “Стены Плача”, которую целуют евреи.

Ниже, в лощине, под оливами и апельсиновыми деревьями, растущими в просторном дворе мечети, стоит множество колонн — остатки древнего храма, который они когда-то поддерживали. Там же сохранились массивные своды, — их не сумел уничтожить даже разрушительный плуг, о котором вещал пророк». (Марк Твен, «Простаки за границей»)

——————-

«Какая толпа! Вы различаете евреев испанских, русских, австрийских, турецких, уроженцев Палестины и пришедших сюда из далеких уголков земного шара. Все эти люди, говорящие на разных наречиях, сошлись здесь во имя одного горя перед этой Стеной [Плача], ... так много говорящей им на языке, понятном каждому из них». (Влас Дорошевич)

——————-

«— Смотри, насколько глубок Иерусалим, — говорит Динка. — Заворачиваешь в любую подворотню, и там вместо тупика открывается новое пространство: лестницы, балкончики, все новая и новая череда ресторанов под крышами. Бесконечны переходы из одного дворика в другой, как во сне. Район так и называется “Дворы Иерусалима”... А! Ладно! Была не была! Дарю тебе образ: это как подзорная труба. В ней много разных окуляров — на что наводишь резкость, то и видишь. Все остальное вроде бы в тумане. Но ты-то знаешь, что вокруг — клокочущая Вселенная, и на всех планетах есть жизнь.

Вот отчего здесь наступает шок: разноязыкий город на краю пустыни — модель всего земного шара». (Марина Москвина)

——————--

«...идея Иерушалаима овеществляема ежемгновенно — в идущих к нему, совершающих алию, возносящих молитву — не ввысь, но в земном горизонтальном пространстве, к месту, не покидаемому Творцом... В генетической памяти еврея нет рождения Иерушалаима. Нет и смерти его. ... Человечество знает единственный Город, о котором сказано: «Вечность — это Иерушалаим» (Брахот 58а). Поэтому — не вечный город, но — город Вечности.» (М. Ковсан, «Иерушалаим в еврейской традиции»)

——————--

«Вообще здесь нельзя сказать "голубой воздух", а золотой, особенно перед захождением солнца воздух озлащается. Солнце не садится, как в других местах, в облака багряные и разноцветные: оно на чистом небе потухает; также и восходит оно. Эта золотистость воздуха вечером... особенно замечательна в Гихонской долине вблизи Яффских ворот. Маслины темнеют в золотом сиянии воздуха, и долина вообще пересекается длинными тенями и золотыми полосами. Весною эта долина отличается, сказывают, особенною свежестью и зеленью и служит сборным местом гулянья для иерусалимских жителей. И теперь тут собираются гуляющие и отдыхающие, и по праздникам еврейки занимают все ступени крыльца, которое ведет к кофейной, находящейся у Яффских ворот». (Петр Вяземский, 1850 г.)

——————--

Иерусалимские камни — зримое воплощение метафизической сути Израиля, его земли и людей. Обилие камня поражает, он всюду — в стенах зданий, в вымостке дорожек и тротуаров, в выступах скальной породы на уступчатых склонах, в декоративных нагромождениях посреди газонов ... Едва ли не на каждом углу скромные, но внушительные кубы сообщают на двух языках (английском и иврите), что этот садик или эту детскую площадку устроили на деньги очередного богатого друга и поклонника из Нью-Йорка. Это может показаться назойливым и нескромным, но в какой-то момент я подумал, что, может быть, в такой форме выражается у многих евреев рассеяния желание вернуться — и остаться в камне! — в Иерусалим.

Вселенскость Иерусалима зримо материализована в его топографии и топонимике. Разные кварталы города могут служить иллюстрацией к идее мистического стяжения всего земного пространства в единый сакральный центр. В Иерусалиме поражает разнообразие географических названий: слова типа «гора», «холм», «долина», «равнина», «поле», «сад», «вид», «источник», «пруд», «возвышенность» и др. входят составной частью в имена собственные — Хар hа-Цофим (Гора обозрения), Гиват-Шапира (Холм Шапира), Эмек Рефаим (Долина духов). Байт ва-Ган (Дом и сад), Эйн-Керем (Виноградный источник), Рамат-Рахель (Возвышенность Рахели), Хацел-Дама (Поле крови) и др. ... Удивительным образом Иерусалим расположился одновременно на холмах и в долинах, на равнинах и крутых склонах. Особенность города — доступность едва ли не с каждой точки широкого обзора, панорамного охвата пространства с далекими домами на горизонте. ... Воистину, в Иерусалиме часто чувствуешь себя в буквальном смысле «поднявшимся».

Иерусалим — не только образ земли в миниатюре. Он вобрал в себя еще и едва ли не все возможные виды человеческих поселений. В его топонимике есть множество названий типа «город» (Кирьят-Йовель), «деревня» (Кфар-Нахум), «село» (Неве-Яаков), «поселение» (Мошава Германит) или совсем библейски-сказочные — «Виноградник Авраhамов» (Керем Авраhам), «Надел братьев» (Нахалат hахим); даже иерусалимский рынок именуется «Иудейский стан» или «Лагерь Иеhуды» (Махане Иегуда).

Говоря о человечестве в миниатюре, населяющем Иерусалим, не следует понимать это просто как еврейский интернационал. Существует несколько малочисленных, но весьма колоритных групп давних обитателей Города, которые добавляют ему если не святости, то своеобычности, — уже упоминавшиеся армяне, греки, а также сирийцы, копты, эфиопы и многие другие, включая, например, русских сестер и итальянских братьев. Где еще можно увидеть настоящих живых древних египтян, почти уничтоженных и ассимилированных арабами у себя на родине, — если не в Иерусалиме... Или взять вовсе экзотических иерусалимских японцев, приверженцев иудействующей секты «Макуя». Они утверждают, что происходят от одного из десяти потерянных колен, и в их мифологии содержится немало «фактов», подтверждающих древнее еврейское происхождение японского народа.

Иерусалим — это и не город вовсе. Это — текст, который надо читать. Текст, который пишется уже три тысячи лет на разных языках и состоит из множества наслоений, местами продолжающих друг друга, местами поясняющих, местами перечеркивающих. Где-то этот текст стерся и больше уже невосстановим, где-то на одном и том же камне оставил свои письмена всяк сущий в нем язык, и читать их нужно вновь и вновь, вытягивая разные линии смысла.

Евгений Штейнер, «Неспешность вечности»

Читайте также:

Иерусалим живой и вечный. Часть 1