Авторизация с помощью:





Авторизация с помощью:



Все новости

Книги,которые мы рекомендуем

Версия для печати


 Библия как творение финикийцев.




Наш читатель josefsveik   прислал ссылку на интересный труд украинского историка И.Н.Рассохи.
Мы перепечатываем одну главу из этой книги.
Со все книгой вы можете познакомиться по следующему адресу http://rummuseum.ru/portal/node/2443  (редактор книги Вячеслав Румянцев)


1. Этническое единство евреев и финикийцев.


«Нам известно, что существовала обширная финикийская научная и художественная литература, но памятники её, до нас, к сожалению, не дошли», - меланхолически констатирует «Всемирная история» [16, с. 504]. Но всё не так печально. Потому что именно финикийцам человечество в огромной степени обязано тем, что появился и дошел до нас величайший памятник литературы - Библия.
Сразу следует уточнить: автор, разумеется, никоим образом не утверждает, что Библию целиком написали финикийцы, а не евреи. Речь идет о том, что Библия в том виде, в каком мы ее знаем, не могла быть создана без прямого влияния и участия финикийцев.
Современный образованный человек что-то слыхал об отдалённом этническом родстве между финикийцами и древними иудеями («где-то как между арабами и евреями»), но в остальном для него эти народы, как говорится, «даже не однофамильцы». А между тем в рассматриваемую эпоху (I-я половина I тыс. до н.э.) это был один народ. «В древности сиро-палестинский регион был населён племенами и народностями, говорившими на северо-западных семитских языках, которые, в свою  очередь, делились на две группы - ханаанейско-аморейскую и арамейскую. В первой из них отчетливо выделяются две подгруппы - ханаанейская (финикийский и некоторые другие языки) и аморейская (угаритский, собственно аморейский языки). Еврейский язык занимает между ними промежуточное положение. Несмотря на различия, которые между ними существуют (например: ханаанейские языки «окающие», а аморейские - «акающие»), их носители хорошо понимали друг друга» [38, с. 187]. Носители таких близкородственных языков, как русский и украинский (и даже носители, скажем, верхненемецких и нижненемецких диалектов немецкого языка) смогут понять друг друга лишь с большим трудом. Т.е. разница между носителями разных аморейско-ханаанских «языков», носители которых «хорошо понимали друг друга», примерно такая же, как разница между говорами южнорусского («акающего») и северорусского («окающего») диалектов русского языка. Это был единый язык.
Более того, евреи первой половины I тыс. до н.э. использовали исключительно финикийское письмо: «Фактом является то, что евреи и финикияне, насколько это можно проследить в истории, имели один и тот же алфавит. Мы располагаем сейчас камнем Мессы IX столетия и некоторыми печатями VIII и VII столетий. До II столетия псьменность оставалась с некоторыми изменениями той же, какой мы знаем ее по еврейским монетам» [136, с. 367]. Собственно еврейское письмо появилось значительно позже: «Древнееврейское и подобные ему виды письма являются не более как местными пошибами финикийского письма I тыс. до н. э. (…) Характерный палестинско-еврейский вариант письма можно проследить начиная с II-I вв. до н. э. Именно из этой письменности постепенно развились формы букв современного еврейского алфавита» [129, с. 267, 313].  
Вообще, завоеватели-израильтяне и завоёванные ими ханаанеи очень быстро слились в одном народе. «Литературный язык Библии сложился на смешанной диалектической основе, сами же древние евреи называли этот язык не «иврит» (как впоследствии), а «кена’анит», т.е. «ханаанейский» [57, с. 233], - иначе говоря, финикийский.
«Характерно, что сами финикийцы не имели единого самоназвания, обозначая себя «людьми такого-то города»... В семитических источниках особого названия для Финикии и финикийцев не встречается; названия Кинаххи, Кин’ана, или, по греческому тексту Библии, Ханаан, объясняемое некоторыми исследователями как «страна пурпурной краски», имеет более широкое значение, так как оно включает Палестину и отчасти Сирию. Столь же общие обозначения для всех этих стран употребляли и египтяне» [16, с. 388, 385]. Греческое же название первоначально обозначало только кличку торговцев из Сирии: «фойникес» - «красноватые», «смуглые». Геродот, например, пишет: «Гомер знал о скитаниях Александра (Париса) в Египте. Ведь Сирия граничила с Египтом, а финикияне, которым принадлежит Сидон, живут в Сирии» [44, с. 114 (1. 116)]. Отец церкви Августин, происходивший из североафриканской колонии финикийцев, писал еще в начале V в. н. э.: «Жители страны на вопрос о происхождении отвечали на пуническом языке: мы ханаанеяне» [105, с. 83].
Точно так же не выделяли тогда из общей массы жителей Ханаана, «сирийцев», и древних иудеев (почему Иосифу Флавию затем и пришлось писать специальную полемическую книгу «О древности иудейского народа»). Тот же Геродот в другом месте отмечает: «Финикияне и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали обычай обрезания у египтян» [44, с. 208 (2. 104)]. Т. е. очевидные древние иудеи для него - просто «сирийцы, что в Палестине». Просто Ханаан (Древняя Сирия) был политически раздроблен на несколько государств, и одно из них (наряду с городами собственно Финикии) - древняя Иудея.
Но ведь в точно таком же положении была и древняя Греция - Эллада! Кстати, и диалекты древних греков очень заметно отличались (дорийские, ионийские, эолийские и др.), хотя они хорошо понимали друг друга. Иными словами, разница между Тиром и Иудеей была ничуть не больше, чем между Афинами и Спартой или Беотией. Это был единый этнос, причём естественно предположить, что более развитые города Финикии оказывали доминирующее культурное влияние на сельскохозяйственную Палестину, были «законодателями моды», в том числе и в сфере идеологии.
«Ветхозаветное предание о сотворении мира и человека (Быт. 1:1-31) явно отражает представления, широко распространённые именно в сиро-палестинской регионе. Верховный бог Эл фигурирует в роли творца земли в финикийской, угаритской и арамейской мифологии. Слияние образов Эла (Элохим) и Яхве сделало возможным и даже необходимым включение интересующей нас разработки в ветхозаветное повествование... Обращает на себя внимание и своего рода наукообразность ветхозаветного текста: его стилистика соответствует не столько фольклорному преданию, сколько сухому фактологическому изложению знания, характерному для учёной (в данном случае, конечно, жреческой) среды. Принимая во внимание интенсивное финикийское влияние на весь сиро-палестинский регион, в том числе и на иудейско-израильское общество, можно предположить, что иерусалимское жречество обрело эту конструкцию текста в уже готовом виде от своих финикийских коллег. Косвенно в пользу такого допущения говорит следующее. В одном из псалмов (23:1-2) ветхозаветные представления о Вселенной изложены так: «Господня - земля и что наполняет её, вселенная и всё живущее в ней; ибо Он основал её на морях и на реках утвердил её». Известный греческий философ Фалес Милетский, который был по происхождению финикиянином (ок. 625 - ок. 547 до н. э.), тоже думал, что первоначалом является вода, а Земля находится на воде (Аристотель. Метафизика, 1, 3, 983б, 19-23; он же. О небе, 2, 13, 294а, 28-31). Общность воззрений ветхозаветного поэта и греческого философа можно объяснить только тем, что у них был общий источник - финикийский» [38, с. 235].
Здесь следует провести еще одну глубокую аналогию с Грецией. В связи с общностью культуры демократическое движение со временем распространилось из передовых центров в аграрные районы типа той же Беотии и Спарты. Это же можно сказать и о влиянии Финикии на внутриполитическое развитие Израиля и Иудеи: «Неудивительно, что «народ земли» находился в состоянии непрерывного брожения. Он неоднократно участвует в дворцовых переворотах. Известно, в частности,  что «народ земли» принял активное участие в свержении иудейской царицы Гофолии (Аталии, дочери Ахава и Иезавели) и в воцарении Иоаса, сына царя Охозии (4 Цар. 11:4-21; 2 Пар. 23:1-21). В книге Царей (4 Цар. 14:19-21) рассказывается о свержении царя Амасии сына Иоаса и о том, как «весь народ Иуды» посадил на царский престол его сына Азарию (785-742 гг. до н. э.). Наконец, обстоятельства воцарения царя Иосии сына Аммона (640-609 гг. до н. э.) излагаются следующим образом: «И сговорились рабы Аммона против него, и умертвили царя в его доме. И перебил народ земли всех сговорившихся против царя Аммона,  и воцарил народ земли Иосию, его сына вместо него» (4 Цар. 21:23-24). После гибели царя Иосии «народ земли» воцарил его сына Иохаза» (4 Цар. 23:30) [38, с. 27]. Собственно, раскол единого еврейского государства царя Соломона на Израиль и Иудею – тоже широкомасштабное социальное движение, массовое восстание «10 колен Израилевых» против сына Соломона. Весьма вероятно, что оно тоже вспыхнуло под прямым влиянием финикийского примера.
Да, еврейское общество само по себе было еще весьма отсталым. Но и для Греции характерно соседство высокоразвитых городов с почти первобытными областями. Да и в Новое время в промышленном перевороте в Великобритании участвовали горные кланы Шотландии, и в Нидерландах фризы вообще миновали феодализм.
Начало этническому обособлению евреев от прочих сирийцев было положено указом Артаксеркса I (458-457 гг. до н.э.), даровавшего иерусалимской общине право собственной юрисдикции, после чего пришедший там к власти Эзра, фанатичный и нетерпимый сторонник строжайшей самоизоляции общины, добился принятия решения о расторжении смешанных браков со всеми лицами, не принадлежащими к общине. Этим было положено начало выделению нового этноса, с размежеванием его от прочих сирийцев на конфессиональной основе (примерно так, как голландцы-протестанты разделились с фламандцами-католиками). Начало же внедрения действительного единобожия относится к самому концу VII в. до н.э., когда царь Иудеи Иосия приказал искоренить культы всех богов, кроме Яхве, уничтожить все храмы и святилища (даже святилища Яхве), кроме иерусалимского и умертвить «всех жрецов высот» на территории бывшего северного (Израильского) царства. Но в предшествующие века, т.е. непосредственно после израильского нашествия в Палестину, дело обстояло совершенно иначе. «Яхве ни тогда, ни много позже не считался единственным в мироздании божеством: он был лишь ревнивым богом, заключившим договор со своим племенным союзом о том, что его не будут ставить наравне с другими богами; символом этого обряда считалось обрезание... Но, несмотря на «договор» и символические обряды, ещё столетия спустя кое-где придавали Яхве в жены аморейско-ханаанейскую богиню Анат, а в каждом роду поклонялись фигуркам-идолам то ли божеств, то ли предков - «терафим», в принципе была не исключена возможность молиться и другим богам, и уж подавно не отрицалась власть иных богов на территории иных племён и народов» [57, с. 235].

2. Финикийские корни движения библейских пророков.

Одна из создателей современного государства Израиль, Голда Меир сказала очень хорошо: «Правильнее считать, что не Бог избрал евреев, но евреи были первым народом, избравшим Бога» [58]. Племенной божок Яхве обрёл черты Бога в результате великого духовного движения еврейских пророков. Собственно, благодаря пророкам и появилась сама Библия: «Несомненно, под влиянием пророков в Учение иудаизма включаются этические нормы и законы, а также древние предания, получившие таким образом ореол святости. В Пятикнижии Учение приобретает свой окончательный облик. В целом Пятикнижие (книги Бытиё, Исход, Левит, Числа, Второзаконие) как изложение Учения сложилось под интенсивным влиянием пророческого движения; оно предстаёт перед читателем как ответ жречества и государства, которые уже не могли управлять по-старому, на движение народных масс, не желавших по-старому жить, и на проповедь пророков, воплощавшую идеологию этого движения; оно предстаёт как реализация пророческих идеалов в государственно-правовой и идейной сфере. «Находка» Пятикнижия и его превращение в Закон и религиозную догму были радикальным идеологическим переворотом, призванным реализовать социальные идеалы и устремления народных масс» [38, с. 134].
«В отличие от Египта, Двуречья и других стран, где пророчествующие жрецы всегда были связаны с храмами или дворцами, в Палестине VIII-V вв. до н. э. имелись также пророки, независимые от государственных институтов. Вместе с ростом значения пророков изменился и характер их деятельности: из экстатиков и шаманов они превратились в религиозно-политических проповедников. Существовали сообщества из учеников и последователей известного пророка... В Ветхом Завете упоминаются многочисленные пророки, создавшие обширную литературу, из которой сохранились лишь осколки - несколько десятков цитат из утраченных речений и 15 целых пророческих книг в Ветхом Завете, среди которых первой помещается Книга Исайи, главы 1-39 которой созданы в VIII в. до н. э. и связаны с реальным лицом - Йеша’йаху, сыном Амоца, и кружком его учеников... К VIII в. до н. э. относимы «основные ядра» книг Амоса, Осии, Михея и, возможно, Авдия... Главный мотив всех ветхозаветных пророческих речений - это страстный призыв в признанию Яхве единственным Богом, к полному отказу от поклонения другим богам... Признавая всемогущество Яхве и незначительность сотворённого им человека, предначертанность человеческой судьбы Богом, наиболее решительные ветхозаветные пророки тем не менее подчёркивали способность человека действовать согласно своей воле и разуму и делать выбор между добром и злом» [59, 119-121].
«Ветхозаветный законодатель уже пришел к принципу личной ответственности человека за его деяния. Этот принцип чётко сформулирован во Второзаконии (24:16): «Пусть не будут умерщвляемы отцы за сыновей, и сыновья пусть не будут умерщвляемы за отцов; каждый за его грех умерщвляем пусть будет..». В Книге Договора (Исх. 23:2) он представлен в виде увещания: «Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая вслед большинству от правды» [30, с. 121-122]. Эту позицию ветхозаветных пророков мы бы назвали индивидуализмом. Не чужд им и определённый рационализм. Так, Исайя (8:9, 20) призывает: «Когда скажут вам: “Обратитесь к вызывателям умерших и к чародеям, к шептунам и чревовещателям”, тогда отвечайте: не должен ли народ обратиться к своему Богу? Спрашивают ли мёртвых о живых? Обращайтесь к закону и откровению. Если они не говорят, как это слово, то нет в них света» [25]. Настроения, которые мы наблюдаем в пророчестве - исключительная политическая активность, гражданская страсть, пафос утверждения справедливости [38, с. 175]. «В литературе Ближнего Востока мотивы осуждения неправедного богатства и роскоши, насилия и произвола, угнетения и бесправия были новы... В древневосточной литературе мало столь резких и непримиримых высказываний о царях, как гневные проповеди ветхозаветных пророков против некоторых властителей обоих еврейских царств» [59, с. 121-122]. Достаточно вспомнить того же Исайю (1:23): «Князья твои законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гоняются за мздою; не защищают сироты и дело вдовы не доходит до них» [25], - чтобы согласиться с тем, что пророкам был отчасти свойственен и некий анархизм. Во всяком случае, «в основе ветхозаветных законов лежит представление о правде-справедливости... Она определяет и направляет действия Яхве, но она же должна быть основой и сущностью власти и суда» [38, с. 130-131].
Т.е. Закон Бога выше законов человеческих, как греческие софисты ставили выше человеческих законов законы Природы. Вспомним, что А. Ф. Лосев характеризовал древнегреческих софистов как «индивидуалистов, рационалистов и анархистов» [60, с. 13]. 
«Значительный интерес представляют общие сведения о финикийской литературе, сохранённые известным церковным писателем Евсевием Кесарийским в его книге «Евангелическое предуготовление». Из его рассказа (1, 9-10) видно, что у финикиян существовало своего рода священное писание - собрание мифов и исторических преданий, приписывавшееся Таавту - богу, изобрётшему письменность. Из них было извлечено некое высшее учение, хранителями которого были жрецы и посвящённые в таинство пророки. В храмах, в частности в Берите, они хранились в специальных помещениях и были записаны тайнописью («письмена аммунеев»), доступной только посвящённым. В этих сочинениях черпал материал популярный в античном мире историк Санхунйатон... Всё изложенное свидетельствует, что структура финикийской священной литературы совпадала с ветхозаветной: записи мифов, исторические повествования, пророческая литература. Особенно важно появление последней: за ней определённо должны стоять выступления пророков с религиозной проповедью, которая откликалась на какую-то нам неизвестную злобу дня» [38, с. 201-202]. Известно, что существовали и пророки других богов, помимо Яхве. Один из таких «языческих» пророков, Валаам, владелец небезызвестной ослицы, упоминается и в Библии. Изучение фрагментов книги пророка Валаама, найденных при археологических раскопках в Телль Дейр Алла, показало, что, в сущности, все пророки работали в рамках одной и той же литературной схемы [38, с. 202-203].
В связи с возникновением алфавитного письма в Финикии и в Палестине довольно широко распространилась грамотность, и писать умели даже простые люди: сохранились их письма с конца VIII в. до н. э. [59, с. 118]. «Как известно, иудейско-израильское общество усвоило финикийский линейный алфавит. Но это значит, что в Иудее и Израиле имела хождение и читалась финикийская литература. Многие особенности ветхозаветного повествовательного стиля - лаконичность, точность, отсутствие внешней орнаментировки и экспрессии - сложились, по всей видимости, под влиянием финикийской прозы, какою она предстаёт перед нами из составленных на финикийском языке надписей исторического содержания... Тексты сохранившихся финикийских надписей показывают, что идейное развитие иудейско-израильского общества и пророческое движение происходило в тех же рамках и в русле тех же представлений о правде и добродетели, которые складывались и в Финикии. Так, в строительной надписи Йехимилька, царя финикийского города Библа (КА 1.4), датируемой серединой Х века до н.э., говорится: «Пусть продлит Владыка небесный, и Владычица Библа, и собрание богов Библа дни Йехимилька, и его годы над Библом, ибо праведный царь и добродетельный царь пред лицом святых богов Библа он» [38, с. 200-201].
Как видим, с идеями справедливости и праведности власти («что было новым на Востоке») финикийским правителям приходилось считаться ещё в Х в. до н. э., т. е. значительно раньше появления собственно еврейских пророков. Идейные корни пророческого движения, а значит, и самой Библии - в городах Финикии.
В уже цитировавшемся солидном трёхтомнике «История древнего мира» встречается такое утверждение: «Поскольку средоточением богатства и местом обитания людей могущественных и несправедливых был в основном город, то для ветхозаветных пророков характерна отчётливая антигородская установка. Пророки противопоставляли «городу-блуднице» идеализированный и опоэтизированный родо-племенной уклад» [59, с. 121-122]. Это высказывание вступает в очевидное противоречие с текстом Библии. Достаточно открыть Книгу Ионы - пророка, время жизни которого разные исследователи относят то к IX [59, с. 120], то к VIII веку до н. э. [38, с. 44]. Пересказывать этот маленький по объёму, но гениальный шедевр мировой литературы - занятие неблагодарное, но что поделаешь... Сюжет вкратце таков. «Было слово Господне к Ионе: “Встань, иди в Ниневию - город великий и проповедуй в нём, ибо злодеяния его дошли до меня”». Задание это так Ионе не понравилось, что он предпочёл бежать на край света (в Испанию) на корабле, плывущем в Тартесс. Но после многих приключений и вторичного слова Господнего ему пришлось-таки пойти в Ниневию. «И начал Иона ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и проповедовал, говоря: “ещё сорок дней - и Ниневия будет разрушена!” И поверили Ниневитяне Богу» (3:4, 5), - даже царь и вельможи, и «каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих». - «И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведёт на них, и не навёл. Иона сильно огорчился этим и был раздражен» (3:10, 4:1), и решил ещё посидеть перед стенами города, надеясь, что, может быть, Бог ещё передумает и всё-таки разрушит город. В конце концов Господь обращается к нему с увещеванием, которым и заканчивается книга: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» [25].
Эта философская притча наглядно свидетельствует об отсутствии у пророков «антигородской установки». Любопытен в ней и отчётливый финикийский колорит. Так, значительная часть действия происходит на финикийском корабле (картинка (1:4-6): «И сделалась на море великая буря, и корабль был готов разбиться. И устрашились корабельщики и взывали каждый к своему богу, и стали бросать в море кладь с корабля, чтобы облегчить его от неё... И пришёл к Ионе начальник корабля и сказал ему: “что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас, и мы не погибнем”»). «Языковые особенности, да и чуждая израильтянам – во всяком случае, в VII–VI вв. до н. э. – морская тематика указавают на финикийское происхождение книги Ионы» [135, с. 130].
Ниневия - столица Ассирийского царства, хищной империи, военные нашествия которой, с их ужасающей жестокостью, опустошали Палестину. Для Ионы это - враг номер один. В его время Ассирия была на вершине могущества, и падение её выглядело столь же фантастичным, как и путешествие Ионы в чреве кита. Но самое интересное: «Мотив приказания царя Ниневии о днях поста и покаяния находит определённые параллели в клинописных документах 8 в. до н.э., содержащих подобные распоряжения ассирийского царя правителям областей» [65, т. 1, с. 555]. А. А. Опарин цитирует многочисленных западных исследователей, склонных прямо считать эти клинописные документы наглядным свидетельством успеха проповеди Ионы в Ассирии [119]. Он приводит также слова Иисуса из Евангелия от Луки: «Когда же народ стал сходиться во множестве, Он начал говорить: род сей лукав, он ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка; ибо как Иона был знамением для Ниневитян, так будет и Сын Человеческий для рода сего» (Лк. 11:29-30). Как видим, Христос не считал книгу Ионы сборником мифов или аллегорий, написанной уже через несколько веков после смерти пророка. 
Пророки обличали город как средоточие паразитизма (т.е. город Старого порядка), но отнюдь не выступали против Города как такового. И это особенно наглядно видно в «самом финикийском» пророчестве Исайи - пророчестве о Тире (Исайя. 23): «Рыдайте, корабли Фарсиса (Испании. - И. Р.); ибо он разрушен... остров, который наполняли купцы Сидонские (Септуагинта: «финикийские» [38, с. 12]), плавающие по морю,... и был он торжищем народов, ...ваш ликующий город, ...который раздавал венцы..., Господь дал повеление о Ханаане, разрушить крепости его!» Разрушат Тир то ли ассирийцы, то ли халдеи; «и будет в тот день, забудут Тир на семьдесят лет, в мере дней одного царя. По окончании же семидесяти лет с Тиром будет то же, что поют о блуднице: “Возьми цитру, пойди по городу, забытая блудница! Играй складно, пой много песен, чтобы вспомнили о тебе”».
Но поразительно окончание пророчества о Тире (23:17, 18): «И будет, по окончании семидесяти лет, Господь посетит Тир; и он снова начнёт получать прибыль свою, и будет блудодействовать (т.е. торговать - И. Р.) со всеми царствами земли по всей вселенной. Но торговля его и прибыль будут посвящены Господу; не будут заперты и уложены в кладовые; ибо к живущим пред лицом Господа будет переходить прибыль от торговли его; чтобы они ели до сытости и имели одежду прочную» [25]. Значит, можно «получать прибыль свою» и быть при этом «пред лицом Господа»!
Но что значит «жить пред лицом Господа»? Устами Исайи даётся ответ (гл. 1-2): «Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетённого; защищайте сироту; вступайтесь за вдову. Тогда придите, и рассудим, говорит Господь... И опять буду поставлять тебе судей, как прежде, и советников, как вначале (т. е. выборных. - И. Р.); тогда будут говорить о тебе: «город правды, столица верная»... И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдём на гору Господню, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас своим путям... и перекуют мечи свои на орала и копья свои - на серпы; не поднимет народ на народ меча и не будут более учиться воевать» [25]. Единый мир без войн, соединение свободной торговли и гражданской добродетели - этот глубоко современный идеал мог появиться только в купеческой Финикии.

3. Книги Экклезиаста и Притчей как политическая агитация.

Здесь следует сказать несколько слов и о таком философском тексте Ветхого Завета, как Книга Экклезиаста. Очень важно то, что в этой книге Бога именуют не иначе, как Элохим (предельно отвлеченное обозначение божества, принятое у финикийцев: см. выше), избегая обычного в Ветхом Завете термина «Адонай» - «Господь» (как его называли израильтяне) [21, с. 152]. Уже одно это достаточно очевидно свидетельствует о финикийском влиянии.
Само слово «экклезиаст» - калька с ханнанского «кохелет». Это не имя собственное, а наименование председательствующего (или выступающего) на народном собрании как сходке полноправных граждан города. О времени и месте написания Книги Экклезиаста достоверных сведений практически нет, но в ней наличествуют административные термины ахеменидской эпохи. Это значит, что в нынешнем виде она сложилась не ранее V в. до н. э. Книгу часто датируют чуть ли не эпохой эллинизма. Но: «Позволительно предположить, что философские отрывки, явно авторские, принадлежат собственно Экклезиасту, тогда как сопутствующая им расхожая мораль щедро разбавлена позднейшими вставками анонимных редакторов и переписчиков книги. Само наличие вставок несомненно хотя бы потому, что интерполяцией являются вводная часть к книге и ее эпилог. Да и в самом расположении притч, где явно прослеживается мнемоническая система, чувствуется позднейшая редакторская рука» [21, с. 139-140]. По нашему мнению, первоначальное ядро текста представляет собой изложение действительного выступления некоего ведущего с откликом на политическую злобу дня, связанную с какими-то социальными катаклизмами, возможно, и с уже упоминавшейся революцией в Тире. Ниже мы попытались реконструировать этот гипотетический первоначальный текст, скомпоновав ряд отрывков из Книги Экклезиаста:
«Никчемно все, - сказал Ведущий собрание, - напрасно все и бесцельно все. Что пользы человеку в трудах его, которыми трудится он под солнцем? Поколения приходят, и поколения уходят, а земля как была, так и остается прежней. Непознаваема суть вещей. Не выразить ее никакими словами. Не может глаз ее рассмотреть. Не может ухо ее расслышать. Что было в прошлом, то и теперь, и что делалось прежде, то происходит и ныне, и ничего под солнцем нового нет. (1.2-9)… Взглянул я на мудрость и на глупость с безумием, и сказал себе: что может сделать идущий вслед за царем? Не больше того, что уже сделано! (2.12)… Не говори: “отчего это прежние дни были лучше нынешних?” потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом (7:10)… Я видел рабов, разъезжающих верхом, и князей, ходивших пешком, как рабы (10.7)… Лучше быть бедным, но умным юношей, нежели старым, но глупым царем, уже неспособным прислушиваться к советам. Ибо тот и из темницы выйдет в цари, а рожденный царствовать станет нищим. Видел я, как все живое, ликуя, встречает юношу, занявшего место царя. Несметная толпа окружала его, но она же позднее разочаруется в нем. Это тоже бессмысленно, как погоня за ветром (4.13-16)… Горе стране, где у власти отрок (раб, слуга, вообще человек низкого происхождения; др. вариант: ребенок, недоросль) и вельможи которой спозаранку пируют. Блаженна страна, царь которой знатен и князья которой обедают скромно (10.16-17)… Вот мой совет: повинуйся царю, ибо ты давал ему клятву перед Богом. Будь осторожен, уходя от него, и не участвуй в неблаговидном деле! (8.2)» [21, с. 139-154].
Здесь следует подчеркнуть два момента. Во-первых, очень важно, что Экклезиаст не просто затрагивает политические вопросы, а и у всей его речи в целом можно предположить политическую цель. Собственно, на народном собрании «идущий вслед за царем» и не мог ставить никаких иных целей для своего выступления, в данном случае он призывал повиноваться царю. «Если ты увидишь в какой области притеснение бедному и нарушение суда и правды, то не удивляйся этому: потому что над высоким наблюдает высший, а над ними еще высший. Превосходство же страны в целом есть царь, заботящийся о стране (5:7-8). Если гнев начальника вспыхнет на тебя, то не оставляй места твоего; потому что кротость покрывает и большие проступки (10:4). Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенести слово, и крылатая – пересказать речь (210:20)».
В подобной речи естественно звучат ссылки на хорошо известные его слушателям прецеденты, когда царям не повиновались, но все это в итоге оказывалось лишь «погоней за ветром». Но при этом в книге ничего не говорится о таком поучительном примере, как падение Израильского царства в 722 г. до н. э. После же завоевания Иудейского царства в 586 г. до н. э. призыв повиноваться царю вообще утратил актуальность. Логично предположить, что выступление произошло ранее падения Израильского царства, разрушения Сидона и ассирийских завоеваний в целом, т. е. что ядро Книги Экклезиаста сложилось не позднее VIII в. до н. э., в эпоху расцвета Финикии.
В связи с этим следует еще подчеркнуть, что в еврейском оригинале слово «Кохелет» стоит в женском роде [21, с. 151], как некое абстрактное понятие, а не человек. На эту тему много спорили, однако разгадка, вероятно, содержится в книге Ветхого Завета, непосредственно предшествующей книге Экклезиаста: Книге Притчей Соломоновых. И относительно этой книги можно предположить ту же самую политическую цель: предотвращение народного восстания (1:20-26): «Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой, в главных местах собраний проповедует, при входах в городские ворота говорит речь свою: “Доколе, невежды, будете любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Обратитесь к моему обличению: вот, я изолью на вас дух мой, возвещу вам слова мои. Я звала, и вы не послушались; простирала руку свою, и не было внимающего; и вы отвергли все мои советы, и обличений моих не приняли: за то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас”». Думается, это та самая Премудрость (Соломонова) которая председательствует на народном собрании и в Книге Экклезиаста.
В Книге Притчей речь идет именно о жесточайшем социальном конфликте. Чуть раньше в первой главе говорится: «Сын мой! Если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут говорить: “иди с нами, сделаем засаду для убийства, …наполним домы наши добычею; жребий твой ты будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас”: Сын мой! Не ходи в путь с ними» (1:10-15). Собственно, вся Книга Притчей – только об этом. Давайте зададимся вопросом: есть ли глубокая мудрость в том, чтобы страстно призывать сына не становиться разбойником с большой дороги? Как же его воспитывал премудрый отец, если теперь ему приходится убеждать сына в том, что плохо быть разбойником? Очевидно, что здесь дело обстояло не так-то просто: видимо, у «грешников» были свои мощные аргументы. Иначе зачем далее стоят такие увещевания: «Надейся на Господа всем сердцем своим, и не полагайся на разум твой. …Не будь мудрецом в глазах твоих; бойся Господа, и удаляйся от зла» (3:5,7).
Итак, далеко не всякая мудрость хороша: «Что нечистым серебром обложенный глиняный сосуд, то пламенные уста и сердце злобное. Устами своими притворяется враг, а в сердце своем замышляет коварство… откроется злоба его в народном собрании (26:23-24, 26). Уста праведного знают благоприятное, а уста нечестивых – развращенное (10:32). Люди развратные возмущают город, а мудрые утишают мятеж (29:8). Не хорошо и обвинять правого, бить вельмож (!! – И. Р.) за правду (17:26). Бойся, сын мой, Господа и царя; с мятежниками не общайся, потому что внезапно придет погибель от них (Бога и царя. – И. Р.); и беду от них обоих кто предугадает? (24:21-22)».
– Как видим, вся мудрость Притч имела значение прежде всего политической пропаганды по предотвращению социальной революции, подобной победоносному восстанию рабов в Тире: «Начало мудрости – страх Господень (1:7). Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города (16:32). За смирением следует страх Господень, богатство и слава и жизнь (22:4). Кротостью склоняется к милости вельможа (25:15). Не негодуй на злодеев, и не завидуй нечестивым (24:19). Богатый и бедный встречаются друг с другом; того и другого создал Господь. …Богатый господствует над бедным, и должник делается рабом заимодавца (22:2, 7). Не прилична рабу пышность, тем паче рабу господство над князьями (19:10). Если с детства воспитывать раба в неге, то впоследствии он захочет стать сыном (29:21)». И наконец, вершина педагогической мудрости: «Не оставляй юношу без наказания; если ты накажешь его розгою, он не умрет: ты накажешь его розгою и спасешь душу его от преисподней (23:13-14) Раны от побоев – врачевство против зла, и удары, проникающие во внутренности чрева (20:30)».
Впрочем, автор (авторы) Притчей был скорее умеренным реформатором, чем реакционером. В тексте содержится и вполне конструктивная социальная программа, и определенный социальный идеал: «Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи (10:12). Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? (24:11). Как рыкающий лев и голодный медведь, так и нечестивый властелин над бедным народом (28:15). Удали неправедного от царя, и престол его утвердится правдою (25:5). Если царь судит бедных по правде, то престол его навсегда утвердится (29:14). Не будь грабителем бедного, потому что он беден; и не притесняй несчастного у ворот (22:22). Благотворящий бедному дает взаймы Господу; и Он воздаст ему за благодеяние его (19:17). Кто удерживает у себя хлеб (во время голода. – И. Р.), того клянет народ; а на голове продающего – благословление (11:26). Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои (22:28). Мерзость перед Господом – неодинаковые гири, и неверные весы – не добро (20:23)».
Однако главный акцент в Притчах сделан скорее на личных усилиях и праведном поведении каждого человека: «Не будь лжесвидетелем на ближнего своего (24:28). Лучше немногое с правдою, нежели множество прибутков с неправдою (16:8). Не покидай друга своего и друга отца своего, и в дом брата твоего не ходи в день несчастья твоего; лучше сосед вблизи, нежели брат вдали (27:10). Вино – глумливо, сикера – буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен. …Не люби спать, чтобы тебе не обеднеть. …Предприятия получают твердость через совещание (20:1, 13, 18). Кто хочет  иметь друзей, тот и сам должен быть дружелюбным (18:24). Дом и имение – наследство от родителей, а разумная жена – от Господа (19:14)» и т. д.
Подобные же житейски-педагогические мотивы имеются и в книге Екклезиаста: «Екклезиаст был еще “хакамом”, который “учит людей знанию” и обращается со своим “знанием” не только к тем, кто способен понимать и разделять его самые глубокие мысли, но и к “человеку улицы”, “человеку толпы”, который нуждается главным образом в “практической мудрости”, в советах, как удержаться на плаву в этом житейском море, как не впасть в нищету, не попасть в немилость к власть имущему, как по возможности получить от жизни побольше радости и поменьше горя… Адресуясь к “человеку улицы”, автор Книги Екклезиаста не только обращается к нему на привычном для этого человека языке поговорок и притч, …но и предлагает ему соответствующий набор советов практической мудрости: он осуждает леность и расточительство, предупреждает об опасности женщин, хвалит трудолюбие, кротость и терпение, покорность начальству и т. п. Он советует видеть в жизни не только горести, но и радости, простые человеческие радости: от хорошей еды и от вина, от любимой женщины, от любимого занятия, неизменно добавляя, что все это “дар Божий”» [153, с. 218-219].
Обращение к “человеку улицы” с призывом быть покорным начальству – это и есть политическая пропаганда в чистом виде. Но при этом в Притчах звучит и очень современный мотив прославления профессионального мастерства, причем независимо от того, в чем его проявляют: «Видел ли ты человека проворного в своем деле? Он будет стоять перед царями; он не будет стоять перед простыми» (Прит. 22:29). По сути та же мысль повторяется и у Экклезиаста: «Вот еще что я нашел доброго и приятного: есть и пить и наслаждаться добром во всех трудах своих, какими кто трудится под солнцем во все дни жизни своей, которые дал ему Бог» (Еккл. 5:17). 
Интереснейший момент – наличие в тексте Притчей четкого указания, во-первых, на время создания книги, а во-вторых, на конкретное авторство. О времени сказано: «И это притчи Соломона, которые собрали мужи Езекии, царя Иудейского» (25:1). Езекия (Хизкия) правил в 727-698 гг. до н. э., в разгар ассирийского нашествия. Значит, сочинены были эти изречения несколько ранее. В целом Книга Притчей не имеет сквозного сюжета, это именно сборник изречений, часто многократно повторяющихся. Так что ее действительно скомпоновали в сборник разные «мужи». Всплывают в ней и «морские» сравнения, финикийские по духу: «И ты будешь, как сидящий среди моря, и как спящий на верху мачты» (23:34). Но главное: в конце Книги стоят главы 30 и 31, у которых указаны авторы. 31 глава («Слова Лемуила царя. Наставление, которое преподала ему мать его») посвящена якобы добродетельной жене: «Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой. …Она делает покрывала, и продает, и поясы доставляет купцам финикийским» (31:14, 24). Но скорее все-таки это алегория добродетельного народа (который по-еврейски женского рода).
Однако самое интересное – 30 глава Притчей, «Слова Агура, сына Иакеева. Вдохновенные изречения, которые сказал этот человек Ифиилу, Ифиилу и Укалу» (30:1). Начинает он с заявления: «Подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня. И не научился я мудрости, и познания святых не имею. Кто восходил на небо и нисходил? …кто поставил все пределы земли? какое имя ему? и какое имя сыну его? знаешь ли?» (30:2-4). – Этим заявлением Агур прямо отрицает пророческий и «богодухновенный» характер своего учения, провозглашает, что его «вдохновенные изречения» - это его личная философия. Т. е. весь его текст, как и в целом текст Притчей, имеет антипророческий пафос: «Не прибавляй к словам Его (Бога), чтоб Он не обличил тебя, и ты не оказался лжецом» (30:6).


С другой стороны, и на свой разум Агур тоже не слишком полагается: «Подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня. И не научился я мудрости». В этом Агур подобен Сократу, который «говорил, …что он знает только то, что он ничего не знает» (Диог. 2:32) [71, с. 103]. Эти мысли очень близки к высказанным в Книге Экклезиаста: «Я сказал: “буду я мудрым”; но мудрость далека от меня. Далеко то, что было, и глубоко – глубоко: кто постигнет его?» (Еккл. 7:23-24). «Человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. К этому близко и знаменитое (Еккл. 1:17-18): «И предал я сердце тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это – томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
Главная причина недоверия к собственной и чужой мудрости у Агура и Экклезиаста тоже совпадает: «Мудрость делает мудрого сильнее десяти властителей, которые в городе. Нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы; поэтому не на всякое слово, которое говорят, обращай внимание, чтобы не услышать тебе раба твоего, когда он злословит тебя. Ибо сердце твое знает много случаев, когда и сам ты злословил других» (Еккл. 7:19-22). Притча же Агура завершается словами: «Если ты в заносчивости своей сделал глупость и помыслил злое, то положи руку на уста; потому что, как сбивание молока производит масло, толчек в нос производит кровь, так и возбуждение гнева производит ссору» (Прит. 30:32-33). 
В книге Экклезиаста и притче Агура полностью совпадают и идеалы социального поведения. Агур: «Двух вещей я прошу у Тебя, не откажи мне, прежде нежели я умру: суету и ложь удали от меня, нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом, дабы пресытившись я не отверг Тебя и не сказал: “кто Господь?” и чтоб обеднев не стал красть и употреблять имя Бога моего всуе» (Прит. 30:7-9). Экклезиаст: «Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым: зачем тебе губить себя? Не предавайся греху (как бедные. – И. Р.) и не будь безумен (как богатые. – И. Р.): зачем тебе умирать не в свое время? Хорошо, если ты будешь держаться одного и не отнимать руки от другого; потому что, кто боится Бога, тот избежит всего того» (Еккл. 7:16-18). Некоторые же мысли в обеих книгах непосредственно дополняют друг друга. Например: «Не злословь раба пред господином его, чтобы он не проклял тебя, и ты не остался виноватым» (Прит. 30:10). А с другой стороны: «Не на всякое слово, которое говорят, обращай внимание, чтобы не услышать тебе раба твоего, когда он злословит тебя» (Еккл. 7:21).
Притча Агура имеет много общего с Книгой Экклезиаста и по блестящему стилю, и по «животным» метафорам. Но помимо этого Притча являет собой еще и прекрасный образец целостной и логичной литературной композиции. Итак, сначала в ней представлен сам Агур (30:1); затем он заявляет свою общую философскую позицию (30:2-6). Потом идет изложение его социально-политического идеала «золотой середины»: «нищеты и богатства не давай мне» (30:7-10). Затем Агур переходит к обличению за нечестие правителей и богачей (30:11-17): «Есть род, который проклинает отца своего (Бога. – И. Р.) и не благословляет матери своей (слово “народ” в еврейском языке – женского рода. – И. Р.) …Есть род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми. У ненасытимости две дочери: “давай, давай!” Вот три ненасытимых, и четыре, которые не скажут: “довольно!” Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!».
Но дальше Агур переходит к обличению и противоположной стороны. Причем наиболее логичное толкование дальнейшего текста связано именно с революцией в Тире. Здесь следует напомнить, что легенда связывает основание Тира с видением на блуждающем скалистом острове чудесного дерева, на вершине которого находился орел, а у подножия – змей [35, с. 53-54; подробнее см. гл. 5.5]. Кроме того, можно напомнить финикийский обычай священной храмовой проституции, в частности, связанный с культом Астарты. А теперь текст: «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: Пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице. Таков путь и жены прелюбодейной; поела и обтерла рот свой, и говорит: “я ничего худого не сделала”» (Прит. 30: 18-20).
У меня создалось впечатление, что Притча Агура не слишком привлекла внимание исследователей и совершенно неправильно понята толкователями. В самом начале Книги Притчей сказано: «разумный найдет мудрые советы, чтобы уразуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» (Прит. 1:5-6). А вот в Толковой Библии смысл 30-й главы Притчей, «замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» разумеют практически буквально. Например, приведенные выше 18-20 стихи толкуют так: «В этом трехстишии главная его мысль – это мысль об омерзительности и бесстыдстве прелюбодеяния» [120, т. 3, с. 499]. Вряд ли эти комментаторы смогли бы прояснить взаимосвязь пути орла в небе с омерзительностью прелюбодеяния.
Под «развратом» и «прелюбодеянием» в Притчах явно имелось в виду высказывание «развратных» идей: «Не соревнуй человеку, поступающему насильственно, и не избирай ни одного из путей его; потому что мерзость пред Господом развратный, а с праведным у Него общение» (Прит. 3:31-32). Итак, «разврат» – это насилие, в данном случае (в Тире) – насильственная смена власти. Дальнейшие слова Агура это наглядно подтверждают. Сразу после пассажа о «жене прелюбодейной» он продолжает: «От трех трясется земля, и четырех она не может носить: раба, когда он делается царем; глупого, когда он досыта ест хлеб; позорную женщину, когда она выходит замуж, и служанку, когда она занимает место госпожи своей» (Прит. 30:21-23). Итак, разврат – это насильственная социальная революция. Напомним еще раз известие Юстина о победоносном восстании рабов в Тире: «Тирянам пришлось претерпеть унизительные мучения от своих рабов, ставших слишком многочисленными. Они составили заговор, перебили весь свободный народ и господ и так, став хозяевами города, овладели очагами господ, вторглись в государственные дела, переженились и, хотя сами свободными не были, объявили об освобождении рабов. …Слух о преступлении рабов распространился повсюду, это был устрашающий пример для всего мира» [26, № 3/54 (18, 4)].
Далее в тексте идет некий положительный идеал на примере из животных: «Вот четыре малых на земле, но они мудрее мудрых: Муравьи – народ не сильный, но летом заготавливают пищу свою; Горные мыши – народ слабый, но ставят домы свои на скале; У саранчи нет царя, но выступает вся она стройно; Паук лапками цепляется, но бывает в царских чертогах» (30:24-28). Суть этой аналогии – вероятно, сравнение с четырьмя основными занятиями людей: земледелием (муравьи), строительством (горные мыши), ремеслом (паук) и войною (саранча). Иначе говоря, каждый «малый» должен заниматься своим делом и не лезть в политику. А политикой пусть занимаются великие. На это намекают последующие «животные» аналогии: «Вот трое имеют стройную походку, и четверо стройно выступают: Лев, силач перед зверями, не посторонится ни перед кем; Конь и козел (вероятно, аллегории воина и жреца. – И. Р.), и царь среди народа своего» (30: 29-31). И далее – уже приведенное выше заключительное замечание: «Если ты в заносчивости своей сделал глупость…» и т. д. Все логично.
Вообще по своему блестящему литературному стилю Агур весьма близок к автору книги Экклезиаста. Политические идеи притчи Агура и Книги Экклезиаста тоже совпадают. Идейно-смысловая и стилистическая близость этих произведений, а также их непосредственное (через притчу Лемуила) соседство в каноническом составе Библии позволяет высказать предположение о некой личной связи Агура с автором Книги Экклезиаста. Нельзя даже исключить гипотезу о том, что сам Агур и был автором Книги Экклезиаста. Напомним еще раз комментарий из Толковой Библии: «Вполне допустимо предположение, что в изречениях Агура и Лемуила мы имеем произведение или по крайней мере отзвук интеллектуальной культуры “сынов востока” – арабов, идумеев и др., как и в книге Иова (…) Как и имя Агура, Ифил и Укал должны обозначать известных лиц, быть может, слушателей, учеников Агура» [120, т. 2, с. 496-497]. Но куда более правдоподобно, что здесь «мы имеем произведение или по крайней мере отзвук интеллектуальной культуры» финикийцев.

4. Книга Экклезиаста как философский текст.

Очевидно, что автор Книги Экклезиаста ставил перед собой определенные политические задачи. С ними связаны и житейско-педагогические мотивы Книги. Но любом случае ее текст вышел далеко за рамки как политической злобы дня, так и прописных житейских истин. Так что Книгу Экклезиаста можно в то же время рассматривать как собственно философский текст, и по сей день не утративший своей философской значимости. Сохранились возражения еврейских богословов Талмуда против включения книги Экклезиаста в состав Библии (Шаббат, 30 б). О ней прямо говорилось, что она содержит еретические воззрения (Вайикра рабба, 28 а) [38, с. 16]. «В ряде мест в Книге Екклезиаста действительно выступает философ, ученый, причем ума трезвого и отважного, ума ищущего и способного радикально мыслить по самым серьезным проблемам мироздания и человеческого бытия, не боясь конфронтации с веками утвердившейся, освященной религией, традиционной мудростью» [153, с. 218].
Во всяком случае, формулировка: «Непознаваема суть вещей. Не выразить ее никакими словами. Не может глаз ее рассмотреть. Не может ухо ее расслышать» (1.2-3) - это именно философия в чистом виде, а никак не богословие, не «расхожая народная мудрость» и не жреческая спекуляция.
Как мы ранее убедились, автор Книги Экклезиаста в своих социально-политических взглядах придерживался принципа «золотой середины». Он одинаково осуждал «крайности». Этой же «серединной» позиции он придерживался и в более общих вопросах. В частности, в книге разбросаны прямо противоположные высказывания: «Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше (7:3). И похвалил я веселие; потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться (8:15)» и т. д. В результате возникает ощущение напряженного диалога, в котором каждый читатель может найти для себя мудрость по вкусу. Но если этот читатель склонен к философии, то он может попытаться понять глубинный смысл этих видимых противоречий.
«В ряде мест автор высказывает совершенно противоположные мнения. То он восхваляет мудрость в духе Притч, заверяя, что “мудрость лучше, чем богатое наследство”, потому что “она дает жизнь владеющим ею” (7:11-12; 8:1-2 и в др. местах), то издевается над мудростью, которая ведь не может принести счастья, ибо “во многой мудрости много печали, и умножающий мудрость умножает скорбь” (1:18). То автор как будто превозносит благочестие: “ бойся Бога и храни заповеди его… ибо всякое дело Бог приведет на суд” (12:13-14), “соблюдающий заповедь не знает беды” (8:5), то высмеивает чрезмерную праведность: “Не будь очень праведным и не слишком мудрствуй, зачем тебе разрушать себя” (7:16). В ряде мест автор как будто завидует мертвым: “И почел я мертвых, что уже умерли, счастливее живых, которые еще живут” (4:2); “И возненавидел я жизнь…” (2:17). Но вслед за этим, сам себе противореча, автор восславляет жизнь, заявляя, что “…и псу живому лучше, чем мертвому льву” (9:4). Автор Книги Экклезиаста, по выражению Ренана, как бы жонглирует словами  и мыслями и предстает перед читателем то в роли ни во что не верящего пессимиста и скептика, то в роли искренне верующего, ведущего трагическую борьбу со своими сомнениями» [153, с. 194-195].
М. И. Рижский называет подобную противоречивость Книги Экклезиаста ее «странными особенностями». Однако сам же весьма удачно продолжает: «А пока отметим: через все сочинение проходит, многократно повторяясь, одна и та же мысль, которая автору показалась, видимо, настолько важной, что он с нее и начал сове изложение и тем самым как бы озаглавил его: “Суета сует и все суета”. Здесь следует сделать небольшое отступление. Славянским словом “суета” в русском синодальном переводе передано стоящее в оригинальном еврейском тексте слово “хебел” (hebel), и передано неудачно. …В ветхозаветных частях Библии в оригинальном тексте это слово в разных контекстах имеет значения: “нечто ничтожное”, “нестоящее”, “пустое”, “бессмысленное”… В нескольких местах Книги Экклезиаста к “хебел” добавлены еще два слова, которые в синодальном переводе переданы “томление духа”: “суета сует и томление духа” (1:14, 2:11, 2:17, 2:26, 4:4, 6:9). Но правильный перевод этих двух слов - “погоня за ветром” или “ловля ветра”. …Таким образом, выражение “суета сует” будет иметь смысл: “все тщетно, напрасно, бессмысленно; ни в чем нет смысла”, так же как погоня за ветром. Эти слова, которыми автор Книги Экклезиаста начал свое произведение, в сущности, были предварительным ответом на основной вопрос, поставленный в ней: в чем смысл человеческой жизни?» [153, с. 195-196].
Итак, автор Книги Экклезиаста дает четкий философский ответ на вопрос о смысле жизни человека: смысла жизни нет, в целом наша жизнь – бессмысленна. «Человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого, и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть» (8:17). Мы не понимаем, зачем живем, а раз так, то смысл нашей жизни для каждого из нас состоит  просто в ощущении радости жизни: «Иди, ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердце вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнию с женою, которую любишь, во все дни суетной [бессмысленной] жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные [бессмысленные] дни твои, потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих, которыми ты трудишься под солнцем» (9:7-9).
Следует также отметить, что книги Экклезиаста и, возможно, Иова содержат рационалистическую онтологическую концепцию вечности мироздания. Любопытное толкование книги Иова в этом смысле приводит М. С. Беленький: «Слова „орах олам” встречаются в Ветхом завете только один раз: в кн.. Иова (XXII, 15). В русском переводе мы читаем: „Неужели ты держишься пути древних [орах олам], по которому шли беззаконные? ” Вопрос Елифаза Феманитянина обращен к Иову. Вопрошающий напоминает, что сторонники „орах олам” считаются нечестивцами, так как говорили Богу „отойди от нас”, а потому преждевременно были истреблены (...) Примечательно, что теолог и философ Саадия Гаон говорил, что люди, утверждающие, будто все существующее не имеет ни начала, ни конца, т. е. что мир существует вечно, находят основание для подобных воззрений в книге Иова. В этом произведении Саадия выделяет слова „орах олам” и подчеркивает, что они означают не „пути древних”, как их обычно толкуют, а „пути вечности”. Указав на то, что теорию вечности мира в Ветхом завете называют „орах олам”, т. е. системой вечности, а сторонников этой теории – нечестивцами, потому что они допускают безграничное в пространстве и беспредельное во времени существование Вселенной, Саадия приведенные слова из кн. Иова комментирует следующим образом: „неужели и ты (Иов) признаешь правильным взгляд тех сторонников вечности мироздания, которые погибли безвременно” и т. д.» [130, с. 126-128].
Но если в книге Иове видели намек на теорию вечности мира, то в книге Экклезиаста она изложена прямым текстом: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. …Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”; но было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (1:4-11).
Иначе говоря, мир в целом неизменен. Когда-то в неведомой нам дали времен наш мир был создан Богом (а может быть, Он создал и время вместе с миром?): «Все соделал Он прекрасно в свое время, и вложил мир [вселенную] в сердце их [сынов человеческих], хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца. …Познал я, что все, что делает Бог, пребывает вовек; к тому нечего прибавлять и от того нечего убавить; и Бог делает так, чтобы благоговели перед лицем Его. Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее [снова]» (3:11, 14-15).
«В космосе все происходит с поразительным постоянством, регулярностью и повторяемостью, в предустановленной последовательности. Но почему столь удручающая монотонность в этом описании круговорота в природе? Все движется по замкнутым кругам, ничто не уходит от старого, ничто не возникает нового? Как справедливо отмечает французский исследователь Книги Екклезиаста Д. Ли (D. Lys), в этом сотворенном Богом мире “есть порядок, но нет прогресса, нет цели и нет смысла в том, что происходит в природе” [156, p. 105]. …В мире людей автор Книги Екклезиаста описывает то же вечное кружение и повторение, как и в природе, то же движение по замкнутым кругам без цели и без смысла» [153, с. 201-202].
Это значит, что все время в мире Экклезиаста – циклическое, строго неизменное повторение одинаковых циклов: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить; время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать; время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время цуклоняться от объятий; время искать и время терять; время сберегать и время бросать; время раздирать и время сшивать; время молчать и время говорить; время любить и время ненавидеть; время войне и время миру» (3:1-8). А значит, нет противоречия в противоречивых заявлениях: все хорошо в свое время и плохо – в чужое.
Иначе говоря, Книга Экклезиаста содержит обоснование своеобразной диалектики, правда, в сочетании с жестким «циклически-временным» детерминизмом. Можно даже сказать, что автор Книги Экклезиаста – убежденный фаталист: «И обратился я, и видел, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них» (9:11-12).
А значит, и наши усилия в этой жизни не изменят ничего: «Кто может выпрямить то, что Он сделал кривым?» (7:13). Отсюда и консервативный политический пафос автора Книги Экклезиаста: «Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это – суета!» (8:14). Единственно достойная жизненная позиция, по его мнению, – не пытаться усовершенствовать мир и общество, а расслабиться и получить удовольствие от самого процесса жизни. Впрочем, если время и случай тому благоприятствуют, то можно заняться и обществом; но это будет всего лишь наше личное развлечение: «Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого: в грядущие дни все будет забыто, и увы! Мудрый умирает наравне с глупым» (2:16).
И в заключение – о трех загадочных моментах в Книге Экклезиаста. Во-первых, это представление о единой природе души у человека и животных: «Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтоб испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе – животные. Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет учеловека преимущества перед скотом; потому что все – суета! Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?» (3:18-21).
«Вокруг стихов 3:19-21 вот уже почти два тысячелетия идут споры между экзегетами и учеными. Какой смысл вложил Екклезиаст в слово “дух” (евр. “руах”), который “один для всех” – для животных и для человека, так что у человека “нет преимущества перед скотом”? Слово “руах” имеет ряд значений, в том числе “дуновение”, “дыхание”, “ветер”, а также “дух” в спиритуальном смысле: “Дух Божий” (Быт. 1.1). В данном контексте, видимо, имеется в виду нечто невидимое, находящееся в любом живом существе и покидающее тело в случае смерти. У древних евреев существовала вера, что души мертвых попадают в подземное царство мертвых, Шеол, где все в одинаковом состоянии содержатся бесконечное время. Но в нашем случае автор, очевидно, не имеет в виду Шеол, когда говорит о “руах” не только людей, но и животных. Нигде в Ветхом Завете нет и намека на то, что в Шеоле обретаются души животных. В вопросительном предложении: “Кто знает, дух сынов человеческих восходит ли вверх, а дух животных сходит ли вниз, в землю?” выражение “вверх” – “вниз” следует, очевидно, понимать просто в смысле “неизвестно куда”. Но этому противоречит стих 12:7: “И обратится прах в землю, чем он и был, а дух ("руах") возвратится к Богу, который дал его”» [153, с. 213-214]. И все-таки, господа богословы, есть ли у живот ных душа?
Вторая загадка: в таком случае выражение “все есть томление духа” или же “погоня за ветром” может быть истолковано и в том смысле, что наша жизнь – это именно наша погоня за собственным духом, который дал нам Бог. И так ли уж она бессмысленна? «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы» (7:29). «Праведные и мудрые деяния их – в руке Божией, …человек ни любви, ни ненависти не знает во всем том, что перед ним» (9:1). Все это как-то загадочно похоже на буддизм.
Наконец, третья загадка: впереди грядет некий Божий суд. «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло» (8:11). «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд» (11:9). «Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно или худо» (12:14). Из текста Книги Экклезиаста совершенно невозможно понять, что конкретно имеется в виду. Можно, конечно, толковать в ортодоксальном духе, заявляя, что здесь речь идет о грядущем Страшном Суде. Однако слишком многое в Книге этому противоречит. Во-первых, «все, что делает Бог, пребывает вовек; к тому нечего прибавлять и от того нечего убавить …Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее [снова]» (3:14, 15). Во-вторых: «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению. И любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни вчем, что делается под солнцем» (9:5-6). А это значит, что судить, собственно, некого и не за что.
Но как же тогда «Бог воззовет прошедшее»? И почему «день смерти лучше дня рождения» (7:1)? Может быть, потому, что «возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (12:7)? Значит, Бог будет вершить суд над нашей душою не под этим солнцем, не в этом мире? Но нужно ли вообще судить? «Не долго будут у него в памяти дни жизни его; поэтому Бог и вознаграждает его радостию сердца его» (5:19). Получается, что наша душа останется у Бога – без памяти? Или он снова пошлет ее на землю, под солнце – по новому кругу? «Все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается» (6:7). Вечная череда воплощений нашей голодной души? Снова буддизм?
Но как же тогда понимать смутное пророчество в конце Книги: «И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: “нет мне удовольствия в них!” Доколе не померкли солнце и свет и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем. В тот день, когда задрожат стерегущие дом, и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно; И запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать по крику петуха и замолкнут дщери пения; И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; - Доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем» (12:1-6). Это вообще о чем? О Страшном суде или о том неизвестном, чем оканчивается жизнь каждого из нас? Может быть, в этих строчках как-то зашифровано имя автора?
В общем, автор Книги Экклезиаста, как Сократ, поставил много вопросов о смысле нашей жизни, но не решил ни одного: «Много таких вещей, которые умножают суету: что же для человек лучше? Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?» (6:12).  Это «сочинение, которое нами воспринимается как трактат о смысле жизни, хотя оно, это сочинение, дошло до нас в составе канона Библии под названием Книги Екклезиаста и считается одним из Священных писаний двух религий – иудаизма и христианства» [153, с. 181-182].
То, что этот философский текст включен в состав религиозного канона, не отменяет его самостоятельной философской значимости. Ведь и Упанишады, и тексты Конфуция и Лао-цзы - тоже часть религиозного канона. Но их почему-то включают в хрестоматии по истории философии, а книгу Экклезиаста - нет. Вообще, если Книга Экклезиаста - не философия, то что же тогда философия?

5. Книга Иова и «сыны Кореевы».

Этот же риторический вопрос в еще большей степени относится и к Книге Иова. Причем если Экклезиаста можно сравнить, скажем, с Лао-цзы, то в отношении автора Книги Иова напрашивается сравнение с самим Платоном. Во всяком случае, эта книга по форме и драматизму философского диалога, по актуальности философской проблематики (о природе зла!) не уступает лучшим диалогам Платона. Здесь жестко ставится проблема теодицеи (оправдания Бога): если Бог всемогущ, то Он не всеблаг; а есле всеблаг, то не всемогущ. И на это дается единственный логически непротиворечивый ответ. Вообще, было бы крайне любопытно послушать хоть какие-то доказательства в пользу того, что Книга Иова - это не настоящая философия.
Суть проблемы, поставленной в Книге Иова - о справедливости Бога. Некий праведник Иов живет вполне счастливо. Вдруг Бог решил поставить над ним эксперимент: сохранит ли он свою веру в Него и в несчастии. По прямой воле Бога Иов лишился всего имущества и детей, а затем неизлечимо заболел. «И взял Иов черепок, чтобы соскребать с себя гной, и сел среди пепла». Его приходят утешить благочестивые друзья - Вилдад, Елифаз и Софар. Они доказывают, что Бог справедлив, но Иов убедительно им возражает. Он заявляет, что ему не в чем каяться перед Богом, что ничем в своей жизни он не заслужил своих несчастий, как и многие другие праведники. В то же время негодяи процветают, и Божья кара их не постигла. Иов требует от Бога справедливого суда и горько жалеет, что вообще родился на свет. Тут в разговор вступает молодой мудрец Елиуй (Элигу). Основная идея его горячей речи в том, что люди вообще не в силах постичь Бога, что требовать чего-либо от Бога - непростительное высокомерие. После этого из вихря к Иову обращается сам Бог. Сначала Он рассказывает о своем величии и ничтожестве человека, издевательски предлагая Иову померяться силами. Тот признает свою неправоту. Но затем Бог заявляет, что вообще-то Иов говорил о Нем более правдиво, чем его благочестивые друзья. Он соглашается их помиловать лишь по молитве Иова. Иов выздоравливает, снова богатеет и заводит новых детей. Итак, Бог всемогущ, но непознаваем, от него исходит и добро, и зло. И люди могут лишь просить у него милости, а не требовать от него справедливости. Дай Бог каждому из нас не очутиться в положении Иова на пепелище!
«Поэма о Иове – философская дискуссия о Боге. Основная часть Книги Иова, по существу, представляет собой философский спор между поборниками доктрины ортодоксального иудаизма, каким он сформировался в эпоху после плена, с одной стороны, и древними представителями иудейского свободомыслия – с другой. (…) Хотя Бог в поэме заставил Иова замолчать, а апостол Павел, можно сказать, предал анафеме, этот образ остался в памяти и истории человечества и продолжает жить как символ вечного конфликта между свободным человеческим разумом и слепой верой, между мирской мудростью и религиозной догмой. Этот образ сохранился еще и потому, что автор вложил в него глубочайший смысл: извечное стремление человечества к истине, даже если для этого необходимо отказаться от утешительных иллюзий» [152, с. 166, 239].
В отношении Книги Иова существует еще большая путаница: «Книга Иова занимает место между книгами Есфирь и Псалтирью, но в еврейских Библиях она стоит между книгами Притчей и Песнь Песней; в Сирийских же между книгами Второзаконие и Иисуса Навина» [61, с. 349]. При этом «датировка книги Иова неясна (4-5 вв. до н. э.?), а структура и становление текста в известном нам объеме представляет много нерешенных проблем; не исключено присутствие в составе книги более раннего материала и более поздних вставок… В талмудической литературе Иов служит предметом разноречивых суждений. По-разному определялось время книги Иова - от времен Авраама, Иакова или Моисея до времен Эсфири. Высказывалось также мнение, что повествование о нем - притча («машал»). По одной из версий, Иов своими силами познал Яхве, служил ему из любви, своей праведностью превзошел даже Авраама; в талмудическом трактате Сота 35а сообщается, что его смерть оплакивалась всем народом Израиля. По другому мнению (резко противоречащему тексту книги), он был врагом Израиля - языческим пророком, посоветовавшим фараону приказать повитухам убивать всех еврейских мальчиков; этим он будто бы и заслужил свои страдания (трактаты Сангедрин 106а и Сота 11а)… Земля Уц, названная родиной Иова, тождественна то ли арамейским областям на севере Заиорданья, то ли Хаурану, то ли Эдому; во всяком случае, Иов по крови и географической локализации настолько близок к иудейско-израильской сфере, чтобы входить (вместе с прочими персонажами книги Иова) в круг почитателей единого Бога, настолько и далек от этой сферы, чтобы являть собою тип «человека вообще», образец как бы «естественной» праведности» [62].
«Исследователи считают, что словарь Книги Иова богаче, чем словарь любой другой книги Ветхого Завета. Но именно по этой причине читатель нердко сталкивается в ней со словами, которые встречены в Библии только однажды и, следовательно, значение которых сейчас можно определить только приблизительно, исходя из контекста или через сопоставление со словами других семитских языков – арабского, арамейского, аккадского, ассирийского. Помимо этого, в языке Книги Иова встречается множество заимствованных форм, особенно арамеизмов и арабизмов» [152, с. 27].
«Имя Иова упоминается в Библии еще в нескольких местах (см. Иез. 14:14, 20; Книга Иисуса сына Сирахова 49:19; Тов. 2:12, 15; Посл. Иак. 5:11) В книге Иезекииля Иов наряду с Ноем и Даниилом упоминается как древний мудрец, прославленный своей праведностью» [152, с. 85].
На протяжении более двух тысячелетий еврейская синагога и христианская церковь рекомендовали и рекомендуют это произведение как в высшей степени поучительное и утверждающее в вере, а герой на века стал эталоном, образцом праведника (см.: Иак. 5:10, 11) для последователей по крайней мере этих двух религий. И в то же едва ли какое-нибудь другое произведение из числа вошедших в Ветхий Завет вызвало столько разногласий и споров между экзегетами и критиками Библии. Споры продолжаются и в наши дни. Уже в V веке христианский епископ Федор Мопсуэстский учил, что Книга Иова – это просто литературное произведение, вроде греческой трагедии, которое сочинил некий автор, обладавший большими знаниями, но и не меньшим тщеславием, не слишком благочестивый и приписавший Иову речи, совершенно неподходящие для человека добродетельного и богобоязненного. Что касается еврейских средневековых комментаторов Библии, то расхождение между ними во взглядах на Книгу Иова, а тем более в оценке самого Иова просто поразительны. “В то время как одни рассматривали Иова как святого, - замечает по этому поводу американский библеист Н. Глетцер, - другие видят в нем скептика, бунтаря против Бога, или дуалиста, или человека, которому не хватало знаний, или последователя Аристотеля, который отрицал божественный промысел, или “козла отпущения”, или прототипа саббатианского мессии и т. д.” [см.: 157, p.167]. Не меньше разногласий по поводу Книги Иова наблюдается у христианских богословов, а также у современных исследователей и критиков Библии [152, с. 146].
«Можно допустить, что автор поэмы об Иове был знаком с философской и религиозной литературой соседних народов – народов Египта, Вавилонии, еще более близких Финикии и Эдома. Следы этого знакомства можно, по мнению исследователей, обнаружить не только в идеях и диалогической форме поэмы, но и в языке, который включает ряд слов и даже целых выражений ионязычного происхождения… Может быть, иноземными влияниями в какой-то мере объясняется то, что в поэме о Иове очень мало национального колорита, настолько мало, что некоторые исследователи вообще отказываются признать в авторе иудея» [152, с. 172-173]. Во всяком случае, знакомство «с философской литературой Финикии» можно предполагать с уверенностью.
С. С. Аверинцев подчеркивал, что имя Яхве встречается лишь в авторской речи в начале и в конце книги (которая, скорее всего, и была позднейшей вставкой). Сами же действующие лица именуют Бога «Элохим», «Эл», «Эльон», «Шаддай» [63, с. 717]. Уже одно это свидетельствует о финикийских (т. е. ханаанских, а не еврейских) корнях книги, так же, как и указания на то, что Иов не имеет отношения к евреям, а даже мог быть враждебным им языческим пророком.
Вопреки С. Аверинцеву, и в самом тексте книги Иова (т. е. в отредактированном его варианте!) можно найти, по крайней мере, четыре серьезных намека на ее первоначальный языческий характер.
Во-первых, это текст: «(Бог) Умножает народы и истребляет их; рассеивает народы и собирает их. Отнимает ум у глав народа земли, и оставляет их блуждать в пустыне, где нет пути. Ощупью ходят они во тьме, без света; и шатаются, как пьяные» (12.23-25). Если в этом отрывке содержится намек на странствия в пустыне евреев во главе с Моисеем, то его трудно назвать доброжелательным.
Во-вторых, в конце книги в обращении Бога к Иову есть такие малопонятные слова: «Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль? Можешь ли выводить созвездия в свое время и вести Ас с ее детьми? Знаешь ли ты уставы неба, можешь ли установить господство его на земле?» (38.31-33). Ранее говорилось: «Он (Бог) один распростирает небеса, и ходит по высотам моря; сотворил Ас, Кесиль и Хима и тайники юга; делает великое, неисследимое и чудное без числа!» (9.8-10). Сюда в Синодальном переводе дается примечание: Ас, Кесиль и Хим - созвездия, соответствующие нынешним названиям: Медведицы, Ориона и Плеяд. С. Аверинцев переводит в соответствии с этим примечанием: «Он создал Медведицу, Кесиль, Семизвездье и домы южных планет (?!! - а где-то есть еще и северные планеты? - И. Р. - Скорее всего речь идет о красивых созвездиях Корабля Арго («Сокровищах Юга»), видных лишь на южном небе [64])… Можешь ли ты связать узел Плеяд, оковы Кесиль разрешить? Выведешь ли зверей Зодиака в срок, поведешь ли Медведицу с ее детьми?» [63, с. 576, 619].
Даже если в первоначальном тексте действительно речь шла о созвездиях, то там очевидно упоминались некие связанные с ними языческие мифы: если у Небесной Медведицы Ас были дети, то она явно была божеством. Но в более позднем отрывке речь идет об установлении «уставов неба» на земле, что можно связать с астрологией, т. е. скорее с планетами, чем с созвездиями. Иов - семит, но не еврей; а все прочие семитские народы особо почитали планету Венеру - как богиню любви Астарту. В другом отрывке Ас  выступает в контексте не только с небом, но и с «высотами моря». Богиня моря и в то же время ипостась богини солнца, «мать богов и людей» - семитская богиня Асират, супруга верховного бога семитов Эла [65, т. 1, с. 113, 115-116]. В любом случае упоминание Ас естественно именно для языческого пророка.
Образы морских чудовищ, известных под именами Рахав, Таннин, Левиафан (3:8, 7:12, 9:13, 40-41), вероятно, тоже связаны с древними финикийскими и в целом языческими семитскими мифами, в том числе о Боге-творце, который в начале времен победил морских чудовищ. После победы Бог запер море воротами и засовами, взял его под стражу (Иов. 38:8) [152, с. 92].
В-третьих, это четкое оправдание астрологии (38:33): «Знаешь ли ты законы неба, ты ли установил его власть над землей?» – «Имеется в виду, по-видимому, влияние созвездий на происходящее на земле» [152, с. 78, 140].
И, в-четвертых, это прямое указание на существование множества богов (41:17): «Когда он (Левиафан) поднимается, трепещут боги, (страхом) сломленные теряются». Причем так оставлено и в современной еврейской (масоретской) Библии [152, с. 82, 144].
Но где доказательства, что Книга Иова написана именно финикийцем, а не, скажем, арамеем или моавитянином? - В тексте этому есть много косвенных доказательств. Особенно характерна в этом отношении речь четвертого собеседника Иова - Элиуя (Элиу, сын Барах-Эля, из рода Буз, из племени Рам).  Можно предположить, что под этим именем (или скорее псевдонимом) скрывается сам автор первоначального ядра текста. Во-первых, его объяснение, почему его нужно выслушать, передает духовную атмосферу, скорее близкую к греческим софистам, чем к пророкам Старого порядка: «Дух в человеке и дыхание Вседержителя дает ему разумение. Не многолетние мудры, и не старики разумеют правду (32.8-9)… Слова мои точно не ложь; пред тобою совершенный в познаниях (36.4)».
Во-вторых, в его речи также содержится прямое указание на некую народную революцию: «Можно ли сказать царю: «ты - нечестивец», и князьям: «вы - беззаконники»? Но Он (Бог) не смотрит и на лица князей и не предпочитает богатого бедному, потому что все они дело рук Его. Внезапно они умирают; среди ночи народ возмутится, и они исчезают; и сильных изгоняют не силою… Он сокрушает сильных без исследования, и поставляет других на их места; потому что Он делает известными дела их и низлагает их ночью, и они истребляются. Он поражает их, как беззаконных людей, пред глазами других, за то, что они отвратились от Него и не уразумели всех путей Его, так что дошел до Него вопль бедных, и он услышал стенание угнетенных» (34.18-20, 24-28). Весьма характерно при этом и заявление Иова: « Если я пренебрег правами слуги и служанки моей, когда они имели спор со мною, то что стал бы я делать, если бы Бог восстал (на меня)?.. Не Он ли, Который создал меня во чреве, создал и его (слугу - И. Р.), и равно образовал нас в утробе» (31.13-16) [25]. Подобные идеи глубоко чужды обществу Старого порядка. Они тогда могли родиться лишь в Финикии.
Впрочем, влияние Финикии могло быть и более опосредованным. Выше мы уже убедились, что идеи равенства и справедливости присущи многим пророкам Ветхого Завета начиная с Исаии. Но в тексте Библии они впервые встречаются, когда речь идет о времени Моисея. Причем там они связаны не с Моисеем, а с его противниками: «Корей, сын Ицгара, сын Каафов, сын Левиин, и Дафан и Авирон, сыны Елиава, и Авиан, сын Фалефа, сыны Рувимовы, восстали на Моисея, и с ними из сынов Израилевых двести пятьдесят мужей, начальников общества, призываемые на собрания, люди именитые. И собрались против Моисея и Аарона, и сказали им: полно вам; все общество, все святы, и среди их Господь! Почему же вы ставите себя выше народа Господня?» (Числа 16:1-3).
В ответ Моисей предложил устроить испытание: выйти всем с кадильницами к скинии с Ковчегом Завета. «И собрал против них [Моисея с Аароном] Корей все общество ко входу к скинии собрания. И явилась слава Господня всему обществу» (Числа 16:19). Т. е. что-то такое явилось евреям, что доказало им правоту Моисея, причем Библия умалчивает, что это было. Потом «разверзла земля уста свои, и поглотила их и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество. И сошли они со всем, что принадлежало им, живые в преисподнюю, и покрыла их земля, и погибли они из среды общества. ...И вышел огонь от Господа, и пожрал тех двести пятьдесят мужей, которые принесли [против Моисея] курение» (Числа 16:32-35). А затем после всех чудес пиротехники еще и жезл Аарона расцвел: современные иллюзионисты тоже любят демонстрировать этот фокус.
Как видим, в Книге Чисел (а значит, в Торе) сказано совершенно ясно, что грозное восстание евреев против Моисея возглавил Корей; и за это «разверзла земля уста свои, и поглотила их и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество» (Числа 16:32). Но с этим наказанием не все так просто: «Илия накануне мессианского времени разрешит все споры о толковании Библии (талмудический трактат “Менахот” 45а и др.). Затем он сотворит семь чудес (приведет к евреям Моисея и воскрешенное поколение пустыни; извлечет Корея и его приверженцев из шеола [преисподней]…)» [65, т. 2, с. 142]. Получается, что не такими уж они были грешниками?
А вот в другом месте в Библии мы читаем: «И позавидовали в стане Моисею и Аарону, святому Господню. Разверзлась земля, и поглотила Дафана, и покрыла скопище Авирона. И возгорелся огонь в скопище их, пламень попалил нечестивых» (Пс. 105:16-18). И в другом месте: «И что Он [Господь] сделал с Дафаном и Авироном, сынами Елиава, сына Рувимова, когда земля разверзла уста свои и среди всего Израиля поглотила их, и семейства их, и шатры их, и все имущество их, которое было у них» (Втор. 11:6). Как видим, во Второзаконии и Псалтири главный виновник – Корей – среди наказанных Богом вообще отсутствует. И это не случайно. Дело в том, что изрядная часть псалмов в этой книге написана… «сынами Кореевыми» – то ли его прямыми потомками (хотя вроде бы земля поглотила «всех людей Кореевых»), то ли учениками (что еще интереснее). «Сыновьям Кореевым принадлежат псалмы: 41-48, 83, 84, 86-88. Они были потомками Корея и сохранили за собою название по имени этого предка, вероятно в назидание себе. На их обязанности, как левитов, лежало – следить за благочинием поведения молящихся во дворе храма и за содержанием чистоты двора» [120, т. IV, с. 130-131]. Вопрос: а как же тогда с заповедями Бога: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого [поколения], ненавидящих Меня» (Исх. 20:5)? Снова получается, что вина Корея была не так уж велика?
Среди сынов Кореевых двое названы по имени: «Еман и Ефан свое происхождение ведут от известного Корея, возмутившегося при Моисее. Они были левитами и стояли, как и Асаф, во главе певцов Давидовых» [120, т. IV, с. 130]. При этом они названы в Библии величайшими мудрецами после самого Соломона: «И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян. Он был мудрее всех людей, мудрее и Ефана Езрахитянина, и Емана, и Халкола, и Дарды, сыновей Махола, и имя его было в славе у всех окрестных народов» (3-я Царств, 4. 30-31).
В связи с этим особый интерес представляет 87 псалом – «Учение Емана Езрахита». Это самый печальный и безнадежный вообще среди всех псалмов: «Господи, Боже спасения моего! Днем вопию и ночью пред тобою. …Ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней. Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал, как человек без силы. …Ты удалил от меня знакомых моих, сделал меня отвратительным для них; я заключен, не могу выйти. …Я несчастен и истаеваю с юности; несу ужасы Твои и изнемогаю». При этом интереснейшая тема – категорическое отрицание возможности посмертного воздаяния: «Между мертвыми брошенный – как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты. …Разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мертвые встанут и будут славить Тебя? Или во гробе будет возвещаема милость Твоя, и истина Твоя – в месте тления? Разве во мраке познают чудеса Твои, и в земле забвения – правду Твою?» (Пс. 87:6, 11-13). Причем это все, что Библия сообщает о Емане Езрахите и его учении.
Но зачем-то же Еман назван в Библии среди самых великих мудрецов! При этом следует обратить внимание на глубокое сходство его псалма с книгой Иова, иногда дословное: «Покинули меня близкие мои, и знакомые мои забыли меня. …Дыхание мое опротивело жене моей… гнушаются мною все наперсники мои» (Иов 19:14-19). Особенно важно сходство учения о смерти, подобного изложенному и в Книге Экклезиаста: «Человек умирает, и распадается; отошел, и где он? Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не встанет; до скончания неба он не пробудится, и не воспрянет от сна своего. О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня, и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок, и потом вспомнил обо мне! Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена» (Иов 14:10-14). – Очевидно, что Иов в это не верит. Так же, как и Еман. Так что среди предположительных авторов книги Иова стоит упомянуть и Емана Езрахита, из «сынов Кореевых».
Еще один любопытный момент. В Книге Иова практически вся 28 глава посвящена геологии: «Так! У серебра есть источная жила, и у золота место, где его плавят. Железо получается из земли; из камня выплавляется медь. Человек полагает предел тьме, и тщательно разыскивает камень во мраке и тени смертной. Вырывают рудокопный колодезь в местах, забытых ногою, спускаются в глубь, висят и зыблются вдали от людей. Земля, на которой вырастает хлеб, внутри изрыта как бы огнем. Камни ее – место сапфира, и в ней песчинки золота. …В скалах просекает каналы, и все драгоценное видит глаз его. Останавливает течение потоков, и сокровенное выносит на свет» (Иов 28:1-11) и т. д. Сравним: «Коранический рассказ о Каруне восходит к библейской истории Корея… Мусульманское предание добавляет к кораническому рассказу ряд деталей, в основном повторяющих послебиблейские иудейские сюжеты. Мусульмане считали Каруна основателем алхимии; это представление, по-видимому, основывается на содержащемся в Коране утверждении Корея, что все богатства добыты им по его знанию (28:78). В Египте имя Каруна… связывалось с несколькими естественными и искусственными водоемами» [65, т. 1, с. 625]. Итак, сохранилось предание о Корее как великом мудреце-алхимике. Здесь, как и в случае Иова, явно ощущается некая иная, нееврейская традиция.
Наконец, очень характерно, что значительная часть Писаний в Библии приписывается царю Соломону. Причем это именно наиболее насыщенные философией (и не только религиозной) книги Библии: Экклезиаст, Притчи, Песнь Песней, и часто Иов. Соломон вошел в историю культуры (и даже в сказки) как образец мудрого правителя. Именно при нем был построен Храм Яхве в Иерусалиме. Правление Соломона - эпоха наибольшего могущества еврейского государства. И в то же время это эпоха наибольшего финикийского влияния. Собственно, и Храм строился с участием финикийцев, и в страну Офир (Индию) ходили корабли скорее не самого Соломона, а финикийского царя Хирама, и т. д. Позднейшая иудейская традиция настойчиво упрекает Соломона в идолопоклонстве, что скорее свидетельствует о широкой веротерпимости в его царстве, характерной именно для торговых центров. Поскольку в то время язык и письменность у финикийцев и евреев были одинаковыми, можно предположить, что из Финикии привезли не только стройматериал для Храма, но и рукописи - «стройматериал» для Библии.





Источник: http://rummuseum.ru/portal/node/2460 | Оцените статью: +1

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария

Наш архив