Дом » Центральный Еврейский Ресурс SEM40
Авторизация с помощью:







Все новости

литературная страничка

Версия для печати


 Дом




Дом стоял на самом берегу. С его террасы можно было спуститься прямо на песок и через несколько секунд оказаться в воде. Дом этот ничем особенно не отличался от других домов, стоящих неподалёку: ни высотой, ни красотой.
Так почему же каждое воскресенье в этот маленький городишко на берегу Тихого океана приезжали мужчина и женщина средних лет, оставляли машину на одной из спящих ещё улиц, спускались к пляжу, снимали обувь и медленно шли по песку, разговаривая друг с другом на не понятном для редких прохожих языке, доходили до этого дома, останавливались на минуту, поворачивались и шли обратно?

Родители мои эмигрировали в Америку в середине семидесятых годов прошлого века из большой и загадочной страны, которая в те времена называлась Советским Союзом. Я даже знаю, из какого города они приехали — мне папа показывал на карте и на глобусе. Папа там преподавал в каком-то институте с длинным и совершенно не понятным названием, а мама учила играть на рояле ужасно талантливых детей в специальной музыкальной школе. В том городе и родился мой старший брат.
А потом мои родители побросали всё, что не вошло в десять чемоданов, и уехали из страны. И попали они в Чикаго — в город, о котором они читали в считавшейся прогресивной и поэтому переведённой на русский язык американской литературе и которого страшно боялись. Там за каждым углом должны были прятаться гангстеры и тысячи труб должны были выбрасывать клубы чёрного дыма в и так закопчённое Чикагское небо. Кстати, за семь лет, которые они прожили в Чикаго, они так и не встретили ни одного местного гангстера. Трубы в южной части города были, но они не коптили, потому что старые литейные заводы давно позакрывались.
Когда они туда приехали, брату моему было около шести лет, и все исторические события происходили прямо на его глазах. Из трёх глубоких тарелок, которые мои родители вывезли из Союза, до Чикаго добралась только одна. И они все трое ели из этой тарелки. По очереди, конечно. Их первая в Америке квартира была очень просторная хотя бы потому, что она была абсолютно пустая. А потом новые знакомые принесли какую-то мебель, и мой брат с гордостью диктовал письмо дедушке и бабушке в Сибири о том, что теперь они обедают за столом и при этом сидят на стульях. Появился в квартире и предмет роскоши — в одном из переулков, у огромного мусорного ящика, папа нашёл хорошо сохранившееся кресло. К ужасу моего брата, который никогда до тех пор не видел отца на свалках, тот взгромоздил это чудо пятидесятых годов на свои тогда ещё молодые плечи, без остановок прошёл пять кварталов и три этажа, и торжественно установил его на самом видном месте в столовой. Между прочим, когда через несколько месяцев они переезжали на другую квартиру, это кресло они с собой не взяли — поднять его не было никакой возможности.
Папа на работу вышел очень скоро — через несколько месяцев после приезда, а вот мама найти работу по специальности не могла очень долго. Наконец, у неё появилась первая профессиональная работа — аккомпанировать несколько часов в неделю студентам-певцам в консеватории. И тут же подвернулась другая работа: быть на подхвате в небольшом магазине одежды, хозяином которого был эмигрант времён Второй Мировой войны. Работать надо было пять дней в неделю, и платил он наличными. Выбор был сделан сразу — магазин. Устоять было невозможно. И мама не устояла. В тот роковой день она перенесла всю зимнюю одежду в подвал и принесла наверх все летние платья. Следующий день она провела в кровати с отёкшими ногами и руками.


Где только мама ни работала! Даже в госпитале — делала электрокардиограммы. Работать ей приходилось в ночную смену. Однажды она в два часа ночи позвонила папе и дрожжащим голосом сообщила ему, что человек, которому она только что сделала кардиограмму, оказался покойником…
Через несколько лет всё утряслось. Мама аккомпанировала в балетных студиях, а папа прыгал с работы на работу, каждый раз получая прибавку. Купили они дом. И захотелось моим родителям второго ребёнка. Так я и родилась — самая первая из всех моих родных — в Америке.
Когда мне было полтора года, папа “прыгнул” опять, на этот раз с озера Мичиган до самого Тихого океана. Мы переехали в Калифорнию.

Первый раз меня назвали кинозвездой через несколько месяцев после нашего переезда. Мы с мамой гуляли по улице, и на мне были чёрные очки: скорее не от солнца, а от людей. Я думала, что в чёрных очках меня никто не увидит.
В пять лет я начала сниматься для рекламы в журналах, каталогах и на телевидении. Мне это очень нравилось, потому что из-за съёмок я довольно часто пропускала школу.
… Дом стоял на самом берегу. Идти по песку было тяжело, но всё-таки мы до него добрались. Так я узнала, что этот дом принадлежал одной знаменитой певице и актрисе из Нью-Йорка.
— Смотри внимательно, — сказала мне мама. — Мы хотим, чтобы у тебя был такой же дом в этих краях. А я не понимала, о чём она говорила. Меня вполне устраивал дом, в котором мы тогда жили.
Мама очень хотела, чтобы я тоже стала знаменитой актрисой. И делала всё, чтобы осуществить свою мечту. Несколько раз в неделю она бросала все свои дела, садилась за руль и везла меня больше сотни миль то на просмотр, то на съёмки. И она всегда очень бурно переживала, когда роль в рекламе доставалась не мне. Папа называл её Голливудской мамашей. Папа у меня был шутником. Когда я была совсем ещё маленькой, он сажал меня к себе на колени, смотрел мне прямо в глаза и заявлял:
— Ты знаешь, что я тебя не люблю?
Потом он делал небольшую паузу и добавлял:
— А ты знаешь, почему я тебя не люблю?
И после ещё более короткой паузы я отвечала:
— Потому что ты меня обожаешь!
И мы с ним вместе смеялись.
Брат меня тоже обожал, но всем своим видом старался этого не показывать. Он тогда всё делал наоборот. Русский язык он знал прекрасно, со мной говорил только по-русски, но для всех его друзей это было государственной тайной.
Всё было хорошо, пока папа не потерял работу. Вскоре после этого, его машину на середине скоростной дороги ни с того ни с сего развернуло на сто восемьдесят градусов. А в то время дня там каждые десять секунд проходили тяжёлые грузовики…
Нет, с голоду мы не умерли и бездомными не стали — выручила нас папина страховка. Но жить было очень нелегко. Мама после этого практически всё время посвятила мне. Замуж она больше так и не вышла. Когда я её спрашивала: “Почему?”, она прямо не отвечала, а только повторяла, что, кроме папы, ни один человек не мог её рассмешить даже в самые трудные минуты её жизни.

Дом стоит на самом берегу. Когда поднимается ветер, то, если окна или двери открыты, пол на первом этаже становится продолжением пляжа. Дом этот я всё-таки купила. Пока певица из Нью-Йорка была жива, она и слышать о продаже не хотела. А родственники её постарались избавиться от него при первой возможности. Я совсем не часто бываю в этом доме. Даже в Лос-Анджелесе из-за частых разъездов я скорее гость, а не житель. А мама по-прежнему живёт неподалёку в небольшой квартире. Брат мой давным-давно стал адвокатом. И на дверях его кабинета есть табличка: “Говорим по-русски”.
Я слышу, как легко взбегает по ступенькам террасы моя семнадцатилетняя дочь. Через секунду она появится в дверях — вся в песке, с копной длинных волос и большими миндалевидными глазами. Все в один голос говорят, что она похожа на маму. Мою маму.

Михаил Годкин



Источник: http://club.berkovich-zametki.com | Оцените статью: +4

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария

Наш архив