Дом » Центральный Еврейский Ресурс SEM40
Авторизация с помощью:









Все новости

литературная страничка

Версия для печати


 Дом




Дом стоял на самом берегу. С его террасы можно было спуститься прямо на песок и через несколько секунд оказаться в воде. Дом этот ничем особенно не отличался от других домов, стоящих неподалёку: ни высотой, ни красотой.
Так почему же каждое воскресенье в этот маленький городишко на берегу Тихого океана приезжали мужчина и женщина средних лет, оставляли машину на одной из спящих ещё улиц, спускались к пляжу, снимали обувь и медленно шли по песку, разговаривая друг с другом на не понятном для редких прохожих языке, доходили до этого дома, останавливались на минуту, поворачивались и шли обратно?

Родители мои эмигрировали в Америку в середине семидесятых годов прошлого века из большой и загадочной страны, которая в те времена называлась Советским Союзом. Я даже знаю, из какого города они приехали — мне папа показывал на карте и на глобусе. Папа там преподавал в каком-то институте с длинным и совершенно не понятным названием, а мама учила играть на рояле ужасно талантливых детей в специальной музыкальной школе. В том городе и родился мой старший брат.
А потом мои родители побросали всё, что не вошло в десять чемоданов, и уехали из страны. И попали они в Чикаго — в город, о котором они читали в считавшейся прогресивной и поэтому переведённой на русский язык американской литературе и которого страшно боялись. Там за каждым углом должны были прятаться гангстеры и тысячи труб должны были выбрасывать клубы чёрного дыма в и так закопчённое Чикагское небо. Кстати, за семь лет, которые они прожили в Чикаго, они так и не встретили ни одного местного гангстера. Трубы в южной части города были, но они не коптили, потому что старые литейные заводы давно позакрывались.
Когда они туда приехали, брату моему было около шести лет, и все исторические события происходили прямо на его глазах. Из трёх глубоких тарелок, которые мои родители вывезли из Союза, до Чикаго добралась только одна. И они все трое ели из этой тарелки. По очереди, конечно. Их первая в Америке квартира была очень просторная хотя бы потому, что она была абсолютно пустая. А потом новые знакомые принесли какую-то мебель, и мой брат с гордостью диктовал письмо дедушке и бабушке в Сибири о том, что теперь они обедают за столом и при этом сидят на стульях. Появился в квартире и предмет роскоши — в одном из переулков, у огромного мусорного ящика, папа нашёл хорошо сохранившееся кресло. К ужасу моего брата, который никогда до тех пор не видел отца на свалках, тот взгромоздил это чудо пятидесятых годов на свои тогда ещё молодые плечи, без остановок прошёл пять кварталов и три этажа, и торжественно установил его на самом видном месте в столовой. Между прочим, когда через несколько месяцев они переезжали на другую квартиру, это кресло они с собой не взяли — поднять его не было никакой возможности.
Папа на работу вышел очень скоро — через несколько месяцев после приезда, а вот мама найти работу по специальности не могла очень долго. Наконец, у неё появилась первая профессиональная работа — аккомпанировать несколько часов в неделю студентам-певцам в консеватории. И тут же подвернулась другая работа: быть на подхвате в небольшом магазине одежды, хозяином которого был эмигрант времён Второй Мировой войны. Работать надо было пять дней в неделю, и платил он наличными. Выбор был сделан сразу — магазин. Устоять было невозможно. И мама не устояла. В тот роковой день она перенесла всю зимнюю одежду в подвал и принесла наверх все летние платья. Следующий день она провела в кровати с отёкшими ногами и руками.


Где только мама ни работала! Даже в госпитале — делала электрокардиограммы. Работать ей приходилось в ночную смену. Однажды она в два часа ночи позвонила папе и дрожжащим голосом сообщила ему, что человек, которому она только что сделала кардиограмму, оказался покойником…
Через несколько лет всё утряслось. Мама аккомпанировала в балетных студиях, а папа прыгал с работы на работу, каждый раз получая прибавку. Купили они дом. И захотелось моим родителям второго ребёнка. Так я и родилась — самая первая из всех моих родных — в Америке.
Когда мне было полтора года, папа “прыгнул” опять, на этот раз с озера Мичиган до самого Тихого океана. Мы переехали в Калифорнию.

Первый раз меня назвали кинозвездой через несколько месяцев после нашего переезда. Мы с мамой гуляли по улице, и на мне были чёрные очки: скорее не от солнца, а от людей. Я думала, что в чёрных очках меня никто не увидит.
В пять лет я начала сниматься для рекламы в журналах, каталогах и на телевидении. Мне это очень нравилось, потому что из-за съёмок я довольно часто пропускала школу.
… Дом стоял на самом берегу. Идти по песку было тяжело, но всё-таки мы до него добрались. Так я узнала, что этот дом принадлежал одной знаменитой певице и актрисе из Нью-Йорка.
— Смотри внимательно, — сказала мне мама. — Мы хотим, чтобы у тебя был такой же дом в этих краях. А я не понимала, о чём она говорила. Меня вполне устраивал дом, в котором мы тогда жили.
Мама очень хотела, чтобы я тоже стала знаменитой актрисой. И делала всё, чтобы осуществить свою мечту. Несколько раз в неделю она бросала все свои дела, садилась за руль и везла меня больше сотни миль то на просмотр, то на съёмки. И она всегда очень бурно переживала, когда роль в рекламе доставалась не мне. Папа называл её Голливудской мамашей. Папа у меня был шутником. Когда я была совсем ещё маленькой, он сажал меня к себе на колени, смотрел мне прямо в глаза и заявлял:
— Ты знаешь, что я тебя не люблю?
Потом он делал небольшую паузу и добавлял:
— А ты знаешь, почему я тебя не люблю?
И после ещё более короткой паузы я отвечала:
— Потому что ты меня обожаешь!
И мы с ним вместе смеялись.
Брат меня тоже обожал, но всем своим видом старался этого не показывать. Он тогда всё делал наоборот. Русский язык он знал прекрасно, со мной говорил только по-русски, но для всех его друзей это было государственной тайной.
Всё было хорошо, пока папа не потерял работу. Вскоре после этого, его машину на середине скоростной дороги ни с того ни с сего развернуло на сто восемьдесят градусов. А в то время дня там каждые десять секунд проходили тяжёлые грузовики…
Нет, с голоду мы не умерли и бездомными не стали — выручила нас папина страховка. Но жить было очень нелегко. Мама после этого практически всё время посвятила мне. Замуж она больше так и не вышла. Когда я её спрашивала: “Почему?”, она прямо не отвечала, а только повторяла, что, кроме папы, ни один человек не мог её рассмешить даже в самые трудные минуты её жизни.

Дом стоит на самом берегу. Когда поднимается ветер, то, если окна или двери открыты, пол на первом этаже становится продолжением пляжа. Дом этот я всё-таки купила. Пока певица из Нью-Йорка была жива, она и слышать о продаже не хотела. А родственники её постарались избавиться от него при первой возможности. Я совсем не часто бываю в этом доме. Даже в Лос-Анджелесе из-за частых разъездов я скорее гость, а не житель. А мама по-прежнему живёт неподалёку в небольшой квартире. Брат мой давным-давно стал адвокатом. И на дверях его кабинета есть табличка: “Говорим по-русски”.
Я слышу, как легко взбегает по ступенькам террасы моя семнадцатилетняя дочь. Через секунду она появится в дверях — вся в песке, с копной длинных волос и большими миндалевидными глазами. Все в один голос говорят, что она похожа на маму. Мою маму.

Михаил Годкин



Источник: http://club.berkovich-zametki.com | Оцените статью: +4

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Если Вы не видите или для Вас слишком сложный код, нажмите на картинку еще раз.




Наш архив